Потом с неба крошечными белыми мушками полетели снежинки (это восемнадцатого-то апреля!), и я сочла за лучшее уйти в здание театра. Тем более что до спектакля оставалось не так много времени.
Пьеса была хороша. Насчёт оригинала я, не читая его, ничего не могла сказать, но психологизм режиссёр наверняка взял у Распутина, пусть и мог переправить сюжет под себя и своё восприятие. (После того как я открыла для себя разницу между «Турандот» Карло Гоцци и оперой Пуччини, а также «Повестью о настоящем человеке» и оперой Прокофьева, то навсегда зареклась ставить знак равенства между оригиналом и либретто).
Ещё на меня произвели впечатление пейзажные декорации, если можно их так назвать, особенно вечерние; я не вполне поняла, как их сделали, не исключено, что это было что-то вроде обычных проекций, но смотрелись они исключительно красиво и как-то удивительно нежно.
Я, правда, не удержалась от нехорошего чёрного юмора на злобу дня: Таня-Таньчора не может добраться к матери из далёкого Киева — ясен пень, из Киева в Москву сегодня так просто не приедешь.
После спектакля я отправилась бродить по городу. В Ярославле я никогда до этого не была и специально не стала смотреть достопримечательности в интернете, не желая портить удовольствие от личного знакомства с городом.
Церкви здесь были отменные, не то что нынешний новодел, который клепают по плану: я гуляла и в прямом смысле слова любовалась. Тот же храм Ильи Пророка показался мне легче, изящнее и, как ни странно, одновременно величественнее храма Христа Спасителя в Москве. Я обошла его кругом — он был безупречно хорош. Можно как угодно относиться к богу, вере и религии, но церковь-то — это в первую очередь память о мастерстве людей, которые её строили и украшали. Было уже темно, и подсветка удивительно гармонично оттеняла неведомо когда созданный декор.
Впереди показалась набережная. Я не знала, Волга это или Которосль, но вид реки мне не сильно понравился. Ленивая тёмная вода текла медленно, словно готовясь застынуть в своём каменном ложе. Судя по ширине, это всё-таки была Волга, но она всегда ассоциировалась у меня с простором, свободой, силой; эта же река еле шевелилась, чем-то напоминая змея, пришпиленного к скале Георгием Победоносцем.
— Скажите, пожалуйста, это Волга или Которосль? — обратилась я к проходившему мимо мужчине.
— Волга, Волга, мать родная, — заверил он меня, — а Которосль вон там, — он махнул рукой.
— А не подскажете, где находится мост через Которосль? Там где-то рядом должно быть слияние рек.
— Я бы сказал, что слияние там, — прохожий махнул рукой точно по течению, — а мост — там, — он ткнул пальцем немного в сторону.
— И далеко плыть от моста до слияния? — на всякий случай уточнила я.
— Плыть?
— На лодке, — вывернулась я, пока он не вздумал звонить в «скорую», чтобы прислали пару товарищей со смирительной рубашкой. — У меня скоро свадьба, вот гуляю, рассчитываю маршрут для катамарана.
— Тогда не очень.
— Большое спасибо, низкий вам поклон.
Ночной Ярославль не умолкал, хотя и гудел гораздо тише Москвы. И смотреть на него было удивительно: на одной улице — подсветка на храмах, яркие фонари, сверкающие огни, а совсем рядом — узкие, какие-то нуаровские улочки с приглушённым светом и тихими кафе.
— Горит звезда, дрожит эфир, — декламировала я себе под нос, — таится ночь в пролёты арок. Как не любить весь этот мир — невероятный твой подарок? М-да…
Мне стало интересно, как этот мягко светящийся город выглядит на окраине; наверняка там всё тише и спокойнее — и в этом тоже есть своя прелесть… «А ещё там грязнее, и в этом прелести уже нет», — ехидно добавила я. Потом зашла из любопытства в проулок у какого-то небольшого пафосного кафе — кажется, «Демидовъ» — и тут же выбралась обратно, потому что сразу за выходом из каменной арки начинался редкостный трэш: кирпичные стены, по которым как будто бы долго и целенаправленно били молотком или киркой, полуразрушившиеся строения и грязь. В общем-то, я не удивилась: для того, что в шутку принято называть Замкадьем, Ярославль и так был очень хорош. Да что говорить? На том же проспекте Вернадского в Москве ещё не закончили сносить старые двухэтажные здания.
— И разрушаю вдруг шутя всю эту пышную нелепость, — торжественно подытожила я, думая, что, возможно, Владимир Ходасевич сочинял всё стихотворение только ради это катрена, — как рушит малое дитя из карт построенную крепость.