— Я не могу взять тебя с собой, — виновато возразил он. — Так не принято… мы просто посидим с Цифрой немного на воздухе, выпьем, поговорим… тебе там не место.
— В смысле «не место»? — медленно протянула я с обманчивым спокойствием. — То есть подставлять меня под удары железных вертелов, изводить скукой, пока ты спишь, заляпывать клинок мышиными кишками — место? Обливать меня керосином и поджигать — место? Убивать мною иноверцев и инакомыслящих — место? А на ваших мужских посиделках я, оказывается, лишняя?!
Я видела, что Страшиле совестно от моих слов.
— И что же мне делать, пока ты там будешь развлекаться? — осведомилась я, подбавив в голос отчаяния. — Смотреть в потолок, следить за стрелкой часов и тосковать? Что ж, иди, но если я двинусь от одиночества и столь явного пренебрежения мною, пеняй на себя. Сумасшедший меч уж точно не будет соблюдать ваших дурацких уставов.
Страшила колебался, видимо не зная, как поступить; тут в дверь постучали.
«Вот сейчас святой брат Цифра припомнит мне мои россказни о ручных молниях и то, как хамски я от них отказалась», — подумала я мрачно, слушая, как мой боец излагает куратору причину заминки.
Но святой брат Цифра, даром что сам пришёл без меча, искренне поразился:
— Ну хочет она — так возьми с собой, в чём вопрос?
— Ну так же не принято, — проворчал Страшила.
— Мало что не принято, — отмахнулся Цифра. — Чтобы мечи действительно пели и говорили, вообще-то тоже не принято. Раз ты взял Дину под крыло, твоё дело — заботиться о том, чтобы ей было хорошо. Для дара святого духа можно сделать исключение из правила.
Он с нежностью посмотрел на меня, и я почувствовала себя последней сволочью. Однако рассказывать ему правду про электрический ток или хотя бы про подлинные причины смены своей риторики я всё-таки не была готова.
— В конце концов, буянить мы всё равно не собираемся, — с улыбкой в голосе добавил Цифра. — А воину всюду можно с мечом, так что даже не переживай.
Буянить они действительно не стали, хотя и особого веселья не предполагалось; впрочем, когда я увидела местную тренировочную площадку, куда мы вышли, мне стало не до монахов.
Здесь, судя по всему, вообще не было принято навешивать двери на внешние входы и выходы. Вот дикари: ведь если нападут, то даже не закроешься на замок. А может, это было не столь критично: арочный проём, как и тот, через который мы накануне вошли в монастырь, располагался на уровне второго этажа и вёл на широкую пологую лестницу. (Я по-казарменному окрестила её про себя «взлёткой», усмотрев некоторое сходство с настоящей взлётной полосой). Пока противник поднимается по ней, его вполне можно расстрелять из луков, арбалетов и автоматов, если они тут появятся. Да и мечом, наверное, сверху атаковать удобнее. «Всё кончено, Энакин, я стою выше тебя!»
Я полагала, что место для тренировок окажется чем-то вроде подобия земного плаца — скажем, утоптанной земляной площадкой, возможно, заасфальтированной, если тут вблизи (как, например, в Азербайджане) на поверхность выходит нефть. Плацев я за свою жизнь повидала немало: даже в бывшем железнодорожном НИИИ, где мы сейчас жили, для удобства именуя его военным городком, был небольшой плац, со стандартными плакатами, посвящёнными воинским наградам, великим полководцам, героям железнодорожных войск. Сами эти плакаты я лицезрела в разных воинских частях с детства, так что у меня на всю жизнь в памяти отпечатались слова: «Сержант Виктор Петрович Мирошниченко ценой собственной жизни взорвал мост через реку Снопоть, на который вступили фашистские войска». (На всех плакатах после слова «Снопоть» была пропущена запятая, что как бы дополняло непонимание автором разницы между фашизмом и национал-социализмом; впрочем, подвиг Виктора Петровича это никак не умаляло). ФГУ НИИИ, сиречь научно-исследовательский испытательный институт железнодорожных войск, к которому были приписаны плац и здания, где мы жили, прекратил своё существование ещё тридцать первого марта одиннадцатого года; финансирование, как я подозревала, ему урезали ещё раньше, поэтому пожелтевшие, обтрепавшиеся плакаты давно уже не меняли. Асфальт плаца, на котором никто не отрабатывал маршировку, со временем растрескался, и в трещинах весной и летом росла трава, а иногда даже и одуванчики.
Так вот то, что я увидела в покровских сумерках, совершенно не походило на плац. Как и на полосу препятствий. И здесь точно нельзя было отрабатывать маршировку.