Располагая ступни с осторожностью балерины, чтобы не полететь кубарем вниз, я прикидывала, что делать, если на лодочной станции действительно окажутся пьяные рыбаки, или спасатели, или бомжи. Впрочем, такая перспектива не слишком-то меня взволновала: добегу до кромки воды и брошусь плыть сажёнками. Вряд ли тяжёлые на подъём мужчины смогут меня догнать, хоть я и на каблуках.
К счастью, рыбаков на станции не оказалось — ни пьяных, ни трезвых. Я внимательно осмотрела располагавшиеся там здания, включая пресловутый спасательный пост и клуб лазертага и пейнтбола, небольшую рощу и пришла к выводу, что людей на этом полуостровочке, вдающемся в Которосль, нет. Но если они и есть, то я сейчас их выманю: как говорил Мак-Наббс, не так страшен тигр на равнине, как змея среди высоких трав.
— Добрый вечер, Ярославль, не вижу ваших рук! — заорала я во всё горло и замахала руками, как будто дирижируя невидимой и неслышимой овацией.
Ничьих рук, кроме собственных, я и в самом деле не видела и надеялась, что их тут и нет. Но у меня не было никаких сомнений, что та же Лада наблюдает за мной каким-то своим способом.
— Вечер в хату вам, нечистая сила, — объявила я тёмному берегу. — Вот я и пришла. Как говорится, иду, чтобы сгореть как можно ярче и глубже осветить тьму жизни.
Я невольно засмеялась. Вряд ли моя слушательница, как и эти её дымные дружки, читала поэму Горького «Человек» и смогла бы оценить заложенную мною сейчас иронию. Я могла бы прочитать наизусть всю поэму, но это было бы слишком пафосно, да и к тому же тогда они могли бы что-то заподозрить раньше времени.
Берег был абсолютно пуст.
— Пойте хвалу темноте, нисходящей холодным покровом, — продекламировала я, совершенно успокоившись. — Ночь на пути: мирно из мира уйти не помешает никто вам.
Тем не менее я решила не уходить далеко от кромки воды и неторопливо зашагала к тому, что определила как восточную точку. Каблуки вязли в мокром песке, но я не опасалась, что ноги промокнут. Вот что значит качественная обувь — можешь позволить себе такую роскошь.
Небо к тому времени немного очистилось, хотя облака по-прежнему затягивали его на юго-востоке и над головой. Река под этим небом откровенно напоминала ртуть. Даже тихий плеск казался неуместным.
— Волга, Волга, мать родная, — промурлыкала я, вспомнив, как пел тот мужик, у которого я спрашивала дорогу, — Волга, русская река, не видала ты подарка от донского казака… Между прочим, Степан Тимофеич утопил персидскую княжну не в Волге, а в Урале. То бишь в Яике, как он тогда назывался. Если вообще утопил. Может, возвели напраслину на человека, и так она с ним в веках и осталась.
Кругом было тихо. Город спал, безмолвный и словно бы безлюдный. Лишь изредка по мосту проносились машины, нарушая тишину. Я села на корточки и потрогала муаровую воду кончиками пальцев.
Самоубийство, конечно, плохо, но те же отцы церкви его оправдывали: Церковь при надобности всё оправдает. И блаженный Августин напишет в «О граде Божьем», что, скажем, Самсон фактически не совершал самоубийства вкупе с убийством, ибо сделал сие по наущению Духа, который творил через него чудеса. Замечательно! Всё, к чёртовой матери, оправдаем — все убийства во имя духа святого и Господа, милостивого, милосердного!
Я вспомнила Августинчика.
— Августинчик, — сказала я с тоской, — прости меня, дуру. Ведь чувствовала я, когда ты начал говорить, что что-то было не так, что это не просто фокусы с нейронами. Видела же, что ты адски упёртый парень: наверное, если б дело было в одном убеждении, ты бы и сам давно заговорил. Ну что уж я не догадалась, что происходит, почему не выявила тенденцию, ведь у меня же было время осознать всё, и тогда бы ты не умер! И Страшила бы не умер, и вообще беспредела того в их монастыре не случилось! Противно просто от собственной глупости, от своих упущенных возможностей, хоть я и понимаю, что это не моя вина напрямую.
Было тихо. Серая, с металлическим блеском река вполне могла бы сойти за древнее хтоническое божество, равнодушное и холодное. Холодное… Я снова наклонилась и опустила в воду всю кисть руки, пытаясь понять, очень ли холодно будет тонуть. Пришлось признать, что очень. Мне вспомнился «Реквием каравану PQ-17». Вот люди были, да и сейчас такие есть… Они-то точно знали, за что погибали.
— Да, — меланхолично сказала я, — за собственную Отчизну, конечно, было бы кошернее… Dulce et decorum est pro patria mori. Patria, может, хотя бы decorum на китель подарит. Впрочем, механизм, как заставить человека пойти на подобное, наверное, примерно один и тот же. Шагают бараны в ряд, бьют барабаны, кожу для них дают сами бараны.