Это, конечно, тоже могло быть гипнозом, отредактированным местоположением в приложении, моим безумием или чем-то подобным. Но я уже действительно разозлилась и устала от бесплодного индульгирования; да и отказывалась поверить, что тупая размалёванная психопатка способна была сейчас перехватить у меня инициативу, поняв, зачем именно я полезла в смартфон. Она фонарик-то на нём не додумалась отключить, а в приложение залезть не смогла бы, потому что телефон у меня запаролен, и не годом сражения на реке Омовже! А если уж я и сошла с ума, то, считай, потеряла единственное своё ценное качество, и толка от меня как от человеческой единицы — ноль!
Я незаметно стянула с себя галстук и немного пометалась за сорокой, пробуя поймать её, как арканом. Она уворачивалась с негодующими криками, но не улетала прочь; понятно было, что изловить я её не смогу.
— Цып-цып-цып, — подзывала я её сладеньким голосом; сорока проорала что-то истошное — мне показалось, что она просит меня не маяться дурью. — Что, страшно стало? А вы не бойтесь. Я же за рациональность. Либо я всё-таки сошла с ума, и тогда общество не сильно потеряет, если его покинет сумасшедший человек. Либо весь этот бред, о котором мы с вами договорились, правда, и тогда рациональнее играть по вашим правилам, отдав одну жизнь за благополучие многих. Мне вот сейчас даже неловко, что от моей жизни так многое зависело. Но в конце концов, я же сама всё это выторговала. Просто потому, что у меня достаточно наглости и здравого смысла. Да и свободной воли… хоть и не столь много, как у некоторых… достаточно, чтобы я могла делать то, что сознательно выбираю. Хочу — живу; хочу — верю; хочу — схожу с ума; хочу — умираю. — И всё же я чувствовала себя словно бы личинкой человека, хотя бы потому что сознавала, насколько подвержена когнитивным искажениям, с которыми усиленно боролась. — Понятно вам?
За моей спиной истошно закричала сорока.
— Не бойтесь, мадам Лада, я помню, как вы сказали… должны быть любовь к жизни и стремление жить, чтобы вам было, чем полакомиться. Это у меня-то нет любви к жизни, а? Ха-ха-ха! Ладно, рэкетиры, жрите, для хорошего дела не жалко. В конце концов, утопление — не такая уж страшная смерть. Конечно, тошнотворное ощущение, когда вода врывается в лёгкие сквозь носоглотку: но чай, не костёр и не крест. Вот на то, что вы сделали с моим любимым Катарактой, я бы точно не согласилась ни ради какой рациональности… наверное… не хочу проверять.
Я поспешно шагнула на вдававшийся в воду мысочек, пока не домудрствовалась до чего-то похуже утопления. Впрочем, учитывая, что я чуть не умираю от болевого шока на донорском кресле, пережить то, что сделали с магистром, мне точно не грозило. Я невольно развеселилась: хоть какая-то польза от моего непутёвого сверхчувствительного брата осла!
— Р-решайся уже, дур-ра! — отчётливо проверещала сорока, подскочив ближе. — Вр-ремя не тр-рать!
— Не смей мне приказывать, тварь! — закричала я в ярости и швырнула в неё скомканный галстук; он упал в воду, и я окончательно вышла из себя при виде такого надругательства над экологией: одно дело — топиться, и другое — замусоривать водоём… впрочем, разница спорная… — Я же сейчас передумаю! Убирайся прочь, видеть тебя не могу… на ваших глазах и умирать-то тошно!
Я услышала хлопанье крыльев и невольно порадовалась, увидев, что сорока стрелой летит прочь. Хотя, возможно, то была самая обычная птица, и слова в её крике мне только мерещились из-за очередного сдвига по фазе. Да какая это уже фаза…
— Слава богу, что она убралась, — проворчала я. — Прав ты был, Щука: тошно… таким, как я, умирать вообще тошно… Думаешь, я не вижу, с кем связалась? А что делать? Хотела б я плюнуть ей в лицо, как ты велел, развернуться и уйти; вот нисколько не сомневаюсь, что она где-то солгала, обманом вытащила из меня это дурацкое обещание. А только знала она, чем заставлять меня клясться; ведь я до сих пор не могу себя простить, что промолчала и позволила тебе тогда уйти; я и сейчас-то пытаюсь закрыть гештальт, унять чувство вины… как будто доказываю себе, что не ответила тебе по неразумию, а не из трусости. Ведь я правда готова была всем рискнуть ради тебя — и почему-то промолчала. Может быть, ты прав, и я не смогла бы ничего изменить; но я в это не верю — и я даже не попыталась. А я не могу смириться с мыслью, что способна предать самое дорогое для себя. Я не могу уважать себя, сознавая, что способна на подобное!!