И если я теперь отступлюсь, допуская хоть мизерную вероятность, что моё решение скажется не только на мне, это будет равнозначно новому предательству, на этот раз полностью осознанному.
Может, стоит отступиться от своих планов хотя бы ради родителей? Нет. Душу мне тут же обожгло болью и обидой, которые я пыталась скрыть сама от себя: ведь они даже не пошли в полицию, когда я пропала… Значит, не так уж сильно они меня любят, раз не сделали и такой малости. Значит, сейчас я вправе не думать о них и об их чувствах.
— «Клятвы не имеют значения, это симулякр, фикция», — передразнила я себя, вспомнив, как учила Страшилу в лодке. — Да, если уж я пообещала что-то всерьёз, должна быть веская причина для отмены; но кто, кроме меня, знает, всерьёз я обещаю что-то или нет? И ведь любую клятву я бы на раз-два нарушила… а эту — не могу. Точнее, могу; но кому нужна такая жизнь, если отказываешься от всех своих принципов лишь ради того, чтоб её сохранить? Если я развернусь и уеду сейчас — разве будет эта жизнь стоить того, чтоб за неё держаться? Да… в хороший парадокс меня загнали, со знанием дела… жалко, я тебе постеснялась рассказать… И может, права на самом деле моя непутёвая душа; может, этот свет, которого она так жаждет, и есть истина; может, его просто затуманили ложью, а я запуталась и не разобралась. Как бы там ни было… я подобным скотам не дам манипулировать этим светом в своих целях: знаю прекрасно, что делаю и что за это бывает в такой-то парадигме. И поверить напоследок для галочки я себе не дам; да и смысла в этом ноль, ибо у меня по факту всё равно нет отсюда другого выхода. Не даст мне его моя проклятая гордость; из-за неё то хорошее, что во мне есть, выворачивается наоборот, и винить в этом некого, кроме себя. Ты меня прости, что я тебе не ответила: вот уверена, что тогда всё сложилось бы иначе. Ну а раз не додумалась, надо расплачиваться за свои ошибки.
Небо с одной стороны медленно светлело, как в северном лесу Покрова во время той полярной ночи. С моста не доносилось ни звука. Даже редких машин не было.
— Ладно, — подытожила я злобно, — надоело тянуть резину. Вот не дай бог ты, Страшила, ещё раз по доброй воле откажешься от своей драгоценной жизни, я уж тебе тогда устрою первое причастие! Ну а если это всё просто разводилово, то я вернусь и набью Ладе морду!
Я с омерзением посмотрела на реку и сделала решительный шаг в ледяную воду. Потом второй. Я намеренно не стала снимать ни обувь, ни даже плащ: они будут мешать мне плыть — и хорошо, тем скорее всё это закончится. Дорогущие сапоги пока ухитрялись оставаться сухими внутри, но я даже сквозь них чувствовала, что дно очень склизкое и мерзкое. А ещё я наткнулась на какую-то торчащую корягу. Бормоча под нос нехорошие слова, я потащила корягу из воды и чуть не упала от неожиданности.
Ничего себе рыбки золотые у них тут в Ярославле…
— Чего только ни найдёшь на просторах нашей необъятной, — ошалело пробормотала я.
Я смотрела на меч, похожий на эспадон без контргарды, и в моём мозгу копошились смутные подозрения. Его явно оставили здесь, дав мне точные ориентиры, чтобы я его нашла — типа случайно, типа по милости святого духа — ох, что-то мне это напоминает…
Может, мне всё-таки не нужно топиться? Может, это был дурацкий розыгрыш? Или розыгрыш сейчас: подсунуть эту металлическую дуру и посмотреть, как я сперва испытаю надежду, а потом её потеряю?
— А ну скажи что-нибудь, а то я за себя не отвечаю! — злобно приказала я и встряхнула меч.
— Дина…
Несмотря на все подозрения и надежды, несмотря на предвкушение чуда — шок от этого тихого голоса оказался так велик, что у меня буквально подкосились ноги, и я упала на пятую точку.
И вспомнила, что я неглубоко, но уже зашла в воду.
— Мать твою ведьму! — завопила я. — Итальянский плащ! Немецкие сапоги! Где я тут буду сушиться? Я простужусь, заболею, умру! Этого-то твоя мамаша и добивается! Интриганка! Сложно ей, что ли, было сказать по-человечески, что от меня нужно?
Я поднялась со злобным ворчанием и немного поразмыслила, не выходя из воды. Что делать-то теперь, выполнила я свою часть сделки или нет? Можно ли считать, что мне зачлось моё намерение, раз Страшила-то — вот он? Или мне всё-таки, как расписывала Лада, надо утопиться, чтобы Щуку оставили в покое и у воинов-монахов на Покрове всё точно было хорошо?