— Ну уж нет, — авторитетно объявила я после короткого размышления, — здесь можно трактовать ситуацию по-разному, так что пока точно обождём со всякими непоправимыми действиями. В конце концов, если будет надо, дурное дело нехитрое.
И всё равно я приостановилась, сомневаясь. Что, если я сейчас трусливо делаю себе поблажку, если, несмотря на мои чудесные теоретические выкладки, за неё будут отвечать магистр и весь его орден, весь их Покров? В тот раз ведь я их уже подставила своей безумной любовью к жизни!
Я закрыла глаза на секунду и словно бы услышала снова властный голос Катаракты: «Плюнь в лицо и не верь ни единому слову»…
Эй, они же действительно взрослые мужики — и без меня справятся. А вот бы они все, наверное, ржали, узнав о моих прочувствованных монологах здесь!
— Уж как-нибудь разберусь, — твёрдо провозгласила я. — А если что, подам тому дымненькому апелляцию.
И я побрела на берег.
☆ ☆ ☆
Несмотря на промокшую одежду, настроение у меня сделалось преотличное.
— Вянет лист, проходит лето, иней серебрится, — беззаботно возвестила я Ярославлю, выливая из сапог речную воду. — Юнкер Шмидт из пистолета хочет застрелиться. Погоди, безумный! снова зелень оживится… Юнкер Шмидт! честное слово, лето возвратится.
Я была невероятно рада, что утопление отменяется, так что, снова надев сапоги, даже поплясала, не смущаясь своим классическим стилем племени мумбо-юмбо.
— Спасибо! — заорала я неведомо кому в полный голос, раскинув руки и кружась на берегу в подобии лезгинки. — Обожаю эту жизнь, обожаю этот мир! It’s my life, it’s now or never, I am gonna live forever!
У Bon Jovi, конечно, было «I ain’t gonna live forever», но сейчас никто не убедил бы меня, что я не буду жить вечно. И я даже не знала, чему рада больше: чувствовать воздух в лёгких или снова видеть Страшилу — пусть и в таком виде… Это карма!
— Тебе идёт, — объявила я ехидно, — помнишь, я тебе желала оказаться на моём месте? Вокруг вода, а ему хоть бы что, жив и бьёт хвостом, как рыбка в детской книжке! Выходит, это нержавеющая сталь, а, боец? Которая не держит заточку — точится легко, но и режущая кромка никуда не годится? Специалист ты мой по легированию стали! А помнишь вращение? — Я покрутила кистями рук с невидимым мечом. — Ух, ещё припомню его тебе! Слушай, а как ты понял, что это я?
— Сложно не узнать твой голос.
— По интонации, что ли? — не поняла я. — Эх, когда я была мечом, у меня голос звучал намного круче. Нет в жизни совершенства! И что мне с тобой делать?
— Что захочешь, — чуть слышно отозвался Страшила.
— Да? — обрадовалась я. — А сдам-ка я тебя в музей, будешь там лежать под стеклом, развлекать народ. Муахаха.
— Правда?
— Ну разумеется, а ты думал, в сказку попал? — съехидничала я. — Конечно, нет, ты что, двинулся, какой ещё музей? Отвезу тебя твоей матушке, она уж придумает, что с тобой делать. Возможно, мальчик мой, ты всё же не сирота; но я вот даже не знаю, к добру это или к худу.
— Что?.. — переспросил Страшила слегка дрогнувшим голосом; по-моему, он решил, что это я двинулась.
— По крайней мере, она твоя матушка с её слов, — объяснила я, счищая ил с одежды бумажным носовым платком. — Я бы не стала ей верить без ДНК-теста. Некая ведьма Лада, та самая, которая ранее затирала мне что-то про Покров, называет себя твоей матушкой: она послала меня сюда, ничего нормально не объяснив, так что я была убеждена, что для того чтобы вернуть тебя к жизни, мне придётся утопиться. Очень милая добрая женщина. С её слов, она законсервировала твой мятежный дух, и теперь ясно, в чём: судя по всему, двуручные мечи — её фетиш. В каждой избушке свои погремушки.
— Ты не шутишь сейчас?
— Если бы, — вздохнула я. — Разве что насчёт того что она милая и добрая. Большей стервы в жизни не видела… Ох и устрою я ей при встрече… Давай-ка я и тебя как следует протру, консерва ты моя, пока окончательно не заржавел.
Вытерев меч полой плаща и платком и параллельно чуть не порезавшись о режущую кромку на кончике, я принялась думать, как мне доставить Страшилу в Москву.