Для чистоты эксперимента я положила меч на землю и приставила ладони к голове сразу за ушами на манер локаторов Чебурашки: я читала, что так можно услышать свой голос, каким его слышат окружающие.
— Спит стрелецкое гнездо, — вытянула я. — Спи, русский люд, ворог не дремлет…
То ли дело было в моей иррациональной убеждённости, что сейчас всё должно получиться, то ли проблема действительно заключалась в неправильной осанке, то ли раскинувшееся пространство словно бы вытягивало голос (я едва ли не впервые поняла, о чём говорила евтушенковская Груня Серёже Лачугину), но он звучал, как на Покрове, не срываясь в фальшивые колоратуры. И это пространство, сквозь которое тянулась нитка железной дороги, требовало чего-то певучего, такого же вольного, какой-то свободной оперной арии, и ария Шакловитого подходила как нельзя лучше, пусть даже она и делила людей на своих и чужих и была посвящена отдельному лоскуту на пэчворк-одеяле политической карты мира.
Допев, я наклонилась, подобрала меч и снова зашагала вдоль рельсов.
— Ты устала? — тихо спросил Страшила.
Как он заметил? Я действительно с растерянностью чувствовала, как волнами подкатывает усталость. Почему, ведь я прошагала совсем немного? Да я однажды на спор дошла пешком от института до метро «Славянский бульвар» по небольшому гололёду, тоже на каблуках — и ничуть не устала! И сутки без сна для меня обычное дело… «Акка Кебнекайсе, белый падает! — Кто не может летать, как мы, пусть сидит дома, скажите это белому!»
«Десять-то километров пройти можно, — уговаривала я себя. — К тому же уже не десять. Уже сколько-то я прошагала. Нет, что я за человек такой: иду по весеннему лесу и ещё недовольна! Ну, положим, это не совсем лес, а лесополоса рядом с железной дорогой… неважно!»
— Да, боец, пешком до Москвы я бы, видимо, не добралась, — проворчала я. — Больно признавать, но Саксон Джека Лондона из меня не вышло. Как же они-то в «Лунной долине» пилили?
— А у тебя… и еды нет?
— Нет. Я же не думала, что моя поездка плавно перейдёт в поход… по милости твоей матушки! Ну ладно, переживу, Христос вон вообще сорок суток не ел. А я сама, — я невольно засмеялась, — как-то не ела три дня почти по религиозным соображениям. Родители уехали на неделю, а я тогда ещё верила в существование Господа бога из Великой священной, этакого доброго бородатого деда на облаке, и решила сделать ему приятное — прочитать Библию… в смысле, настоящую, а не детскую. Ну и читала трое суток подряд. Без шуток, только воду пила, мне даже есть почему-то не хотелось. Села за книгу верующей, а встала атеисткой; родители приехали, и я их обрадовала с порога этой новостью. Они, конечно, ругались, переживали, но в целом моё ренегатство прошло относительно мягко. Будь мы мусульманами, особенно, знаешь, такфиристами, я бы так легко не отделалась. А бабушка утверждала, что мне ещё повезло, что я не двинулась: у них в селе старообрядцы говорили: «кто Библию прочтёт — тот с ума сойдёт».
Впрочем, может быть, я всё же и двинулась. Ведь во всех нормальных схемах потребностей общение с боженькой помещают на верху пирамидки, наряду с самовыражением и самоидентификацией: то есть сначала удовлетворяешь все иные потребности, а потом можно и чуть-чуть позабавиться богообщением, самовыражаясь через то, как именно ты видишь Абсолют. А когда ты по заветам Христа возлюбляешь несуществующего Творца всем сердцем, всей душой и всем разумением своим, ставя его в самый низ пирамиды, а потом выясняешь, что боженьки нет, а если вдруг и есть, то такой, что лучше бы и не было, тут-то у тебя и сносит крышу: потому что фундамент исчез.
Как будто бы твою душу насквозь прожгли, небрежно затушив об неё сигарету, и всё тянет к этой аниконистической «священной пустоте» — как язык непроизвольно тянется к острым краям лакуны от выпавшей пломбы…
Вот я и маюсь до сих пор дурью, выражая принтами на блузках протест против несуществующего.
— Я тоже однажды три дня не ел, если не брать тот наш дрейф в Озере смерти, — признался Страшила. — И именно что по религиозным соображениям: решил заручиться помощью духа святого перед первой попыткой сдать экзамен. Это которую я завалил из-за неверно поставленного ударения. Перед второй попыткой плюнул и, с позволения сказать, поддался греху чревоугодия.