— Всегда лучше отказываться от корзины A в пользу корзины B, — одобрила я. — Ну что ж, святой брат Страшила, опыт показывает, что денёк без пищи я перекантуюсь, так что не переживай. У меня вот только каблуки тонковаты. Сапоги сами по себе удобные, но по лесной тропинке — не лучший вариант. Ну уж до Александрова точно дойду, а там попробую попасть на электричку. Главное — снова не нарваться на контролёров. Впрочем, на месте разберёмся.
Сзади послышался звук поезда. Обернувшись, я увидела вдали приближающийся состав и в панике предположила, что это последняя электричка на Москву, которую я пропущу из-за своего бенефиса на природе. «Да нет, не может быть, чтобы последняя, ещё не вечер», — успокоила я себя.
— Советы мои, Лоддфафнир, слушай, на пользу их примешь, коль ты их поймёшь, — пробормотала я, — в горах ли ты едешь или по фьордам — еды бери вдоволь… Боец, а помнишь, ты шёл по лесу и грыз куриные крылышки? Вот бы сейчас куриных крылышек, а? Или щец — да с потрошками? Не отказался бы ты от щец — да с потрошками? А ещё лучше — куриную ножку. Слышал анекдот про бобра, который принёс в хатку стул? Бобрёнок увидел и просит отца: «Папа, папа, дай ножку». Мол, она самая вкусная. Бобры едят дерево, понимаешь?
Страшила деланно засмеялся.
Поезд с рёвом догнал нас, и оказалось, что я перепутала электричку с товарняком. Дочь офицера железнодорожных войск! Этот эпизод меня изрядно развеселил, и я с новыми силами зашагала дальше. А потом при случайном взгляде на проносящийся мимо вагон-рефрижератор я вдруг с ужасом поняла, что не рассказывала моему бойцу про БЖРК, и поспешно принялась исправлять свою ошибку.
Я знала про планы создать вместо ликвидированных советских составов осовремененные «Баргузины», но не стала скрывать от Страшилы свой скептицизм по этому поводу. Грустно, на самом деле. Подводная лодка со стапелей сходит — об этом же орут до небес, потому что знают, что следующую спустят на воду ох как нескоро. Никто не говорит, что нужно увеличивать финансирование оборонки до уровня СССР, который, в общем-то, через это и разломился, как печенье, но это ж тоже беспредел… Мы мирные люди, и всё-таки должен же быть бронепоезд на запасном пути, пусть он никогда никуда и не поедет.
А вокруг открывался классический сельский пейзаж: убогие деревянные домики, речушки, болотца, шоссе, пересекавшее железнодорожные пути. Я смотрела на покосившиеся дома за некрашеными деревянными оградами; поскольку оба родителя у меня были из сельской местности, а батя ещё и постоянно ездил к себе на малую Родину, откуда присылал фотографии, я отлично представляла, с какими трудностями, в том числе и бытовыми, сопряжена жизнь в таких вот домишках. Интересно, что нужно, чтобы люди в них смогли «прокачать» своё жилище, и почему они этого не делают? Отчего не хватает денег — работы нет или просто тратят заработанное на спиртное?
— Вот смотри, боец, — проворчала я наставительно. — Сто, ну, может, чуть больше, километров от Москвы, а вокруг уже вообще ни намёка на урбанизацию. А чем дальше, тем хуже, уверяю тебя. Хорошо, что я-то живу в самом сердце цивилизации, муахаха.
С таким настроем я и добрела до Александрова. До вокзала пришлось идти по городу ещё чёрт знает сколько. «По-моему, здесь больше десяти километров», — мрачно подумала я, но жаловаться вслух не стала.
— Люди мира, на минуту встаньте, — мурлыкала я сквозь зубы. — Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон — это раздаётся в Бухенвальде колокольный звон… Знаешь, боец, сделаем тебя человеком — и первым делом пойдём в консерваторию. Хоть услышишь, как звучит настоящий симфонический оркестр — это такая красота… Вот работал бы телефон, уже сейчас выбрала бы билеты. А потом пойдём в Третьяковку исправлять твои варварские представления о живописи… А ещё в Питер съездим для полноты окультуривания! Хочешь в Питер, боец? Конечно, хочешь. Вот я даже не знаю, чего там больше, фонтанов или музеев.
При одной мысли о петербургских храмах искусства углы рта у меня сами поползли вверх, а усталость словно бы отступила. Как не зажечься улыбкой, если подходишь к стене Русского музея, а с неё на тебя смотрит дивная троица: издатель Суворин, устраивавший бесплатные рождественские ёлки для детей сотрудников «Нового времени», чьи «националистические» материалы в бессильной злости клеймил Ленин; скульптор Антокольский, перед Мефистофелем которого ты только что млел, недоверчиво всматриваясь в хитрые мраморные глаза; сумасшедший рыцарь-монах Соловьёв, хлебавший скипидар? Ты вполголоса говоришь с ними, как со старыми друзьями, а они внимательно слушают тебя, и Суворин улыбается, как батюшка с картины Перова… И ответная улыбка, как судорога, сама сводит мышцы лица, прищуривает глаза, и кажется, что из-под ресниц бьёт свет…