— И булочка у меня где-то была… — старушка принялась рыться среди целлофановых пакетов в корзинке; я залилась краской, чувствуя себя голодающим ребёнком Поволжья. — Ах, нету… Утром съела, как проголодалась… Вот ржаной хлебушек есть, будешь?
Во-первых, я действительно любила это сочетание в стиле папы Алёши Сероглазова, а во-вторых, мне уже настолько хотелось есть, что я была готова начать, по заветам китайцев, есть саранчу, если допустить, что она тут, не дай бог, появилась бы…
— Извините, не откажусь, — покаялась я и, временно придушив в себе атеистку, добавила: — Дай вам бог здоровья.
Я угадала — старушка так и расцвела.
— Возьми вот ещё, — она протянула мне две купюры по пятьдесят рублей.
— Денег правда не надо, — отказалась я поспешно. — Просто… есть хочется.
— Не отказывайся, бери, пригодятся. Как доедешь-то?
Вот тут я вспомнила, что забыла социальную карту, денег у меня в кармане ни копейки, а с двуручником, который ещё надо чем-то замаскировать, пробежать за кем-то в метро будет сложно. Выходит, потребуется снова обращаться к кому-то за помощью, а я по факту могу этого сейчас избежать… Но блин, у бабушки наверняка пенсия и так небольшая…
— Извините, — мяукнула я. — Одной хватит…
— Бери, тебе говорят.
Старушка всё-таки всучила мне сто рублей, и я поспешно сбежала обратно в тамбур, где и вгрызлась в хлеб, стараясь не смотреть в сторону Страшилы, которому недавно расписывала, как спокойно не ела три дня. Но тогда-то я сидела за столом и листала странички, а не совершала марш-броски по пересечённой местности!
— У нас обоих в жизни брешь, — продекламировала я с набитым ртом, — и я, свалив еду на столик, сказал тебе: «Давай, поешь! И на, попей; есть только тоник». Ты лишь кивнул мне головой, чеченец гордый и красивый; мы едем из войны домой, в свою жестокую Россию. М-да… даже не думала, что у меня в голове столько мусора. Ну ладно, во второй раз, если когда-нибудь потребуется, легче будет. Наверное.
— А у вас сейчас весна? — спросил вдруг Страшила, и я кивнула. — Откуда тогда яблоки?
— Так они зиму могут храниться, — удивилась я его вопросу. — В подвале там, в сене каком-нибудь. Так что я сейчас пойду это яблоко мыть. И так не очень хорошо, что я не вымыла руки перед едой. Помнишь, фарисеи как-то прицепились к тому, что ученики Иисуса ели немытыми руками, и он в ответ толкнул перед народом речь по поводу того, что оскверняет, а что не оскверняет человека? А фарисеи-то были не дураки, хотя вряд ли знали о существовании бактерий.
Страшила так и выдал ни одного комментария по поводу моего поступка, и я заподозрила, что своим вопросом про яблоки он хотел меня отвлечь. Это было очень любезно с его стороны, но я-то сознавала, что замалчиванием проблему не решить.
— Однако кое в чём он был прав: воистину всякий, делающий грех, есть раб греха, — глубокомысленно добавила я, прожевав остатки хлеба. — Реально эта чёртова гордыня мешает, а человек-то должен быть свободным. Это же просто барьер в сознании, надо от него избавляться. Впрочем, есть оскорбления, как эклеры, мне не очень-то хочется; попробую тогда рефрейминг.
Я поднялась и отправилась в хвост поезда искать санузел, надеясь, что по пути не нарвусь на контролёров. К счастью, третьей бригады в электричке, видимо, не было.
Тамбур был пуст, и это меня невероятно обрадовало: мне не особенно хотелось мыть яблоко, прижимая к себе локтем четырёхкилограммовый меч. Да и позволять Страшиле сравнивать обстановку санузла электрички с антуражем его роскошной ванной в монастыре я не собиралась. Пусть хоть пока думает, что у нас мир ни в чём не хуже.
Воровато оглянувшись, я открыла какую-то дверцу, на которой было написано «Не открывать», и прислонила меч к стене среди пыльных шлангов и неведомых приборов. Током меня при этом не ударило — и на том спасибо. Только бы со Страшилой здесь ничего не случилось!
— Подожди меня, я быстро, — пообещала я ему.
«Можно подумать, у него был выбор», — подумала я угрюмо, созерцая в зеркале своё отражение с какими-то жуткими тенями под голодными глазами и быстро смывая с яблока мыльную пену. А что, если кто-то видел? Если кто-нибудь открыл дверцу и уволок меч? «Ну тогда я найду этого мерзавца, и он пожалеет, что родился на белый свет», — мрачно пообещала я себе. Я с невольным ужасом представила, как мне придётся метаться по всему поезду, не зная, в каком направлении ушёл неведомый вор. «Ладно, буду звать Страшилу по имени, авось откликнется, — решила я. — Правда, не знаю, как на это отреагируют пассажиры… Ну да им же хуже!»