— Ну, если разобраться, пояс ты носишь до смерти, — с юмором заметил Страшила. — Так что всё правильно.
— А ну покажи руки… — я осмотрела его ладони. — Хорошо хоть у твоей мамаши хватило ума не воспроизводить те порезы. Накостылять бы тебе за них, ну да ладно. Погоди, а улыбнись-ка. Что ж маменька не восстановила тебе выбитые зубки-то, а?
Страшила непонимающе моргнул, а затем рассмеялся:
— Да и не надо, это полезное напоминание, чтобы всегда находиться начеку. Меня после того случая никто ни разу не смог ударить навершием в лицо.
— И зачем тебе у нас-то такая памятка? — возмутилась я. — Мы на мечах не сражаемся, и в лицо навершием здесь никто никого не ударит. Ну ладно, отведу тебя как-нибудь потом к стоматологу, и вставим такие зубы, что в жизни не отличишь от своих. Отрастить ультразвуком, скорее всего, не сможем, но имплантат сделать — запросто, были б деньги. Слушай, кстати, а свитер у тебя не разрезан на спине?
— Да вроде нет, — с недоумением ответил Страшила. — А что?
— Интересуюсь, — отрезала я; мне не хотелось рассказывать, что именно я вытворяла на Покрове, пытаясь вернуть его к жизни. — Ладно, пойдём, дышать тут не могу, и глаза режет.
Мы вышли на улицу под нормальный солнечный свет.
Я была просто счастлива, что Страшила шутил и вообще улыбался. Я боялась, что из него выйдет этакий воскресший Джон Сноу: что я натворил, сколько ошибок совершил, я свинья, бейте меня. Но нет; и все его дурацкие покровские клятвы, по-моему, заботили его ещё меньше, чем восставшего из мёртвых Джона Сноу — его драгоценные пафосные обеты, которые фактически потеряли силу вместе с временным окончанием его жизни.
— Сокол мой, хочу сказать тебе сразу, чтобы не было недомолвок, — предупредила я. — Помню эти ваши обручальные покровские обычаи… Ты мой лучший друг, мой братик, и я всегда готова тебе помочь, но на что-то иное не рассчитывай. С тобой я строить ячейку общества не стану никогда. Это для меня было бы что-то вроде инцеста. Понятно?
— Для меня тоже, — отозвался Страшила; говорил он, похоже, искренне и спокойно, и я чуть не заплясала от радости. — Особенно теперь.
Я глянула на него искоса: мой боец с любопытством рассматривал собственную руку, сгибая пальцы и шевеля ими. Я поймала себя на том, что могла бы вести себя подобным образом, исследуя, как двигается роборука, повинуясь моим движениям.
— Ну что, космодесантник, как ощущения на Земле?
— Значит, так ты меня видишь, — с интересом констатировал Страшила.
— Та-ак, — сощурившись, протянула я, мигом припомнив байки Лады о том, что на Покрове воспринимала всё в искажённом варианте. — И какой же бишь ты сороконожкой-то был в объективной реальности, золотой мой?
— Не могу я тебе этого сказать, — виновато ответил Страшила. — Не положено. Только если сама догадаешься.
Да как я могу догадаться, если лично, как на рамке досмотра, охлопала того бритоголового, который помог нам, и удостоверилась, что глаза меня не обманывали?
— А если я тебя щекотать стану? — грозно спросила я.
— Дина, ведь и… Лада меня предупредила, что ты непременно станешь допытываться. — Он явно хотел назвать её мамой, но не смог. — Не настаивай, мне нельзя тебе ответить. Иначе нам обоим будет плохо.
— Какая предусмотрительная, однако, — проворчала я. — А о чём она ещё предупреждала? Выкладывай! Особенно если она предсказывала будущее. Сможем тех же долларов купить или продать — и нажиться. Или ценные бумаги.
Страшила покачал головой:
— Нажиться мы на этом не сможем. И тебе она просила ничего не сообщать из её предупреждений и рекомендаций. Иначе есть риск, что ты… вмешаешься.
— Ну разве что вы задумали что-то настолько плохое, что я решу этому помешать.
— Ты просто можешь неправильно оценить ситуацию, — извиняющимся тоном сказал мой боец.
— Чем меньше вы мне сообщаете, тем выше риск, что я её как раз неправильно-то и оценю. Вспомни Щуку.
Страшила немного помрачнел.
— Ладно, к чёрту твою мамашу вместе с её петербургскими тайнами, — разозлилась я. — Сейчас она своим существованием всю прогулку нам испортит! Боец, смотри внимательно, вот это — Москва! Видишь вон там кремлёвские башни? Пойдём, покажу!