И я потащила Страшилу по мосту, крепко держа его за руку, смеясь и на ходу декламируя:
— Шумите, вешние дубравы, расти, трава, цвети, сирень! Виновных нет: все люди правы в такой благословенный день! Весенний день горяч и золот — весь город солнцем ослеплён!
— Да смотрю я, успокойся, — пытался урезонить меня Страшила, но он и сам улыбался. — А это что такое?
— Это храм Христа Спасителя. Знаменательное место, чего тут только не было: какой-то Алексеевский монастырь, потом его разрушили, построили вот примерно такое чудо-юдо; потом взорвали и наметили строить ещё большее чудо-юдо, Дворец Съездов с макрофигурой Ленина, у которого в голове должен был быть конференц-зал, а на ладони, вот так, — я показала, постаравшись не напоминать при этом зигующую, — вертолётная площадка. Строить не стали, помешал папаша Гитлер, и обустроили здесь открытый бассейн. Потом и его тоже закрыли: типа водяные пары портили предметы искусства в Пушкинском музее. А дождь за окном, туманы не портят. И выстроили вот этого монстра. Такое ощущение, что у нас крошечная страна вроде Лихтенштейна, и надо непременно сносить одно монументальное сооружение, чтобы поставить на его месте другое. А храм, кстати, возвели на фундаменте от строительства Дворца Съездов. Проект чудовищный, но строили в те времена на совесть. Народу храм вроде как нравится, хотя бронзовые медальоны всё-таки ужасны и не к месту. Да и в принципе… но пусть стоит, достали уже сносить-строить. Вообще это кенотаф. У вас таких нет, наверное…
— Как раз кенотафы-то у нас и есть, — заметил Страшила, и меня мороз пробрал от его улыбки.
Я изначально подумала, что кенотафов у них не может быть, потому что члены ордена военного монашества, насколько я могла оценить, вовсю пользовались правом на забвение. Но, видимо, я ошиблась, и на Покрове просто не было настоящих захоронений.
— А в память о какой битве?
— Там имена героев Отечественной войны и заграничных походов. Помнишь, я тебе рассказывала — война тысяча восемьсот двенадцатого года, с французами? Вот там имена всех, кто погиб или был ранен в ходе войны.
— Всех? — изумился Страшила. — Серьёзно? Ты не шутишь сейчас?
— Эмм… всех офицеров, — исправилась я, но уважения Страшилы к храму это, по всей видимости, нисколько не умалило. — Солдат только по числу, сколько погибло в таком-то сражении… А что ты так удивляешься? Война-то знаковая, одна из самых известных.
Мы спустились с моста и зашагали по Пречистенке. Страшилу я по привычке повела справа от себя, хотя было маловероятно, что ему придёт в голову кому-то козырнуть, да ещё и без головного убора.
Навстречу нам с рёвом пронёсся мотоциклист, поднявший своего железного коня на дыбы и едущий на заднем колесе.
— Что это? — спросил Страшила.
— Дебил на мотоцикле, — проворчала я и только тут осознала, что мой боец остановился и, как зачарованный, смотрит вслед клубящейся пыли.
Такое выражение на его лице я видела лишь однажды: когда Страшила впервые наблюдал мою сонолюминесценцию.
— Боец, байкеры — это самые презираемые люди. У них нет денег на нормальную тачку. Водители смотрят им вслед и плюют сквозь зубы: вот, мол, груз 200 на колёсиках. А когда они ночью носятся с рёвом, то их проклинают все жители спальных районов!
— Дина, я хочу мотоцикл.
Господи, дай мне силы.
— Так с бухты-барахты нельзя. Надо выучить правила дорожного движения, сдать по ним экзамен, получить водительское удостоверение. А лично тебе перед этим — и паспорт!
— Это правильно, — одобрил Страшила. — Боевой меч тоже не дают в руки, пока не прошёл обучение. Скажи, с чего мне лучше начать?
— Вас-то бесплатно обучали, а тут всё это стоит денег! Да и мотоцикл — тоже недешёвая штука. Они, бывает, и дороже машин получаются.
Страшила вдруг перевёл на меня смеющийся взгляд; он явно заметил противоречие между моей последней фразой и ранее выдвинутым тезисом, что мотоциклы покупают лишь нищие, неспособные купить авто.
— Ты что, боишься за меня? — сказал он растроганно.
— Конечно, боюсь! Я ж говорю, груз 200 на колёсах, эти придурки то и дело расшибаются насмерть!
— Со мной ничего не случится, — истово пообещал Страшила.