— А у тебя нет календаря или ежедневника? — осведомилась я, благо сейчас Страшила прижимал меня клинком к виску. — Чтобы не забыть про семнадцатое. Запиши куда-нибудь.
— Календари висят рядом со столовыми. А число — как же, забудешь его тут…
Страшила нехорошо выругался сквозь зубы, и я поняла, что кривозубый взбесил его даже сильнее, чем я думала.
— Эй, не злись, чего ты? Мы куда идём, тренироваться?
— Тренироваться, да, — уже спокойнее отозвался Страшила.
Над арочным дверным проёмом выхода в лабиринт красовалась какая-то надпись на латыни, которую я не заметила накануне.
— Что там такое написано?
— Diu apparandum est bellum, ut vincas celerius, — ответил Страшила, не задумываясь. — Долго тренируешься, чтобы потом побеждать быстрее.
— А, то, о чём говорил Цифра, — вспомнила я. — Если достаточно долго тренируешься, тело не может в нужный момент не нанести верного удара.
— Это не просто Цифра говорил, а один из основополагающих принципов, — хмыкнул Страшила.
— Логично. А скажи, над входом в столовую у вас не написано чего-нибудь вроде: Edite, bibite, post morte nulla voluptas?
На нас с подозрением оглянулся проходивший мимо воин-монах, потому что Страшила без всяких видимых причин вдруг прыснул и залился весёлым смехом.
— Тогда уж mortem, — поправил он меня, отсмеявшись. — Нет, ничего не написано. А было бы весело.
— А ты подбрось вашему руководству предложение.
Днём лабиринт показался мне даже величественнее, чем ночью. Страшила, окинув его сверху беглым взглядом, тут же указал мне на безлюдный участок и направился туда. Я с ужасом почувствовала себя металлическим шариком в игрушке-головоломке, который должен будет сам по памяти найти дорогу к определённой точке; но Страшила спокойно бежал по абсолютно одинаковым проходам, неизвестно как отличая их друг от друга. Я понимала, что он не может не знать этот лабиринт, как свои пять пальцев, потому что живёт и бегает здесь с детства, и всё же настолько уверенное ориентирование выглядело очень круто. Лично я видела отличие разве что в видах покрытия: песок, полувытоптанная трава, кое-где — что-то вроде гравия. А ещё живые изгороди из ржавых ёлок время от времени чередовались с зелёным бамбуком, так что должность садовника здесь однозначно не являлась синекурой.
Я старалась не смотреть на развлекавшихся спаррингами мужиков, мимо которых мы пробегали: по мне, они тыкали друг в друга железными вертелами, у пушкинского Савельича была самая точная метафора.
— Ну что ж, начнём, — весело сказал Страшила, осмотревшись, и снял меня с надплечья.
Я мрачно звякнула, пытаясь воспроизвести звук клацанья зубами.
— Да не нервничай ты.
Я стоически предвкушала, как всё вокруг снова завертится безумным хороводом, и не сразу поняла, почему этого не произошло. Перегрузка чувствовалась, но на этот раз Страшила не выполнял однообразные финты, а словно бы сражался с невидимым соперником: он кружился, прыгал, отшагивал назад, как в вальсе, — одним словом, не стоял на месте, и это каким-то непонятным образом мешало миру превратиться в унылые воронки. Больше всего то, что исполнял Страшила, напоминало танец или фигурное катание: сходство усиливалось тем, что я чувствовала себя находящейся в перманентном тодесе.
Я пожалела, что никогда не увлекалась ни фехтованием, ни реконструкторством, так что мне было сложно определить, что именно происходит, тем более что всё виделось из раздражающе непривычного положения, ещё и постоянно перемещавшегося. Одно я знала точно: это было очень красиво.
Страшила плавно переместился вдоль елового извива и вышел к зарослям характерных коленчатых трубок бамбука. Тоненький, с палец толщиной, зелёный и высотой примерно в полтора человеческих роста. Знать бы, что это за вид и произрастает ли он у нас…
— Не волнуйся, на бамбуке иголок нет, — хмыкнул Страшила, перехватил меня поудобнее, положив одну руку в перчатке на рикассо, и рубанул по верхушке крайнего бамбукового стебля.
Я ошалело наблюдала, как лезвие методично, немного наискосок, врубается точно в перегородки. Вот это да! Я вспомнила, как в одном фильме мужик потушил свечу, срубив мечом фитиль, и решила как-нибудь предложить Страшиле провести эксперимент. Что-то мне подсказывало, что он не ударит лицом в грязь. Хрясь! Хрясь! Коленца бамбука летели наземь.