— Эй, это нечестно! Он ведь не вооружён!
Бритоголовый глянул на меня как-то странно, стряхнул кастет с пальцев, сунул его в карман и ринулся в гущу драки. Я отпрянула назад, чуть не оступившись, и поймала себя на том, что стучу зубами.
«Надо Страшиле подарить нож, — подумала я потерянно. — Или нет, пусть уж он сам себе выберет нож, я в них не разбираюсь. Вот так, стало быть, они дрались тогда в коридоре с Земляникой и его дружками».
Мне потребовалась, наверное, минута, чтобы понять: с Земляникой они явно дрались не так. Я достаточно видела уродливых мужских драк, когда осатаневшие парни бешено тянутся ударить противника в лицо, когда людей, как пресловутого Землянику, бьют головой о стены, кухонные плиты, кафель пола, когда слышится мерзкий хруст хрящей — а то, что происходило передо мной, было скорее… игрой. Бесспорно, глупой, опасной игрой — но кто это, интересно, сказал, что мужчины — светочи разума, особенно молодые, которые думают зудом в мышцах, если не чем-то ещё?
Мимо проехала машина, но я не стала её останавливать: по-моему, Страшила справлялся, несмотря ни на что. Я вдруг вспомнила, как однажды, ещё учась в школе, сидела и читала какой-то боевик, и тут в комнату зашёл папин знакомый — толстый, благодушный и улыбчивый, как Ширвиндт. Мы культурно покалякали о моих отметках, о том, как я быстро расту, а потом он спросил, что я читаю, и я показала обложку, на которой дрались два спецназовца с перекошенными лицами. Владимир Васильевич взял у меня из рук эту книгу, рассмотрел обложку, а потом захохотал, колыхаясь всем своим грузным телом, и попытался объяснить неправдоподобность изображённого захвата и то, как можно было бы действовать бойцу. Наверное, если бы я вслушивалась, то поняла бы больше, чем ни черта, но я уже привыкла к тому времени, что объяснения, касающиеся рукопашного боя и вообще боевых искусств, дают в моём сознании меньше корней, чем смертные грехи в душе Серафима Саровского. Кроме того, мне хотелось вернуться к чтению книги, где как раз настал момент для очередной кульминации сюжета. Когда же я осознала, что Владимир Васильевич объясняет намного толковее бати и я даже что-то понимаю, он вздохнул и вернул мне книгу, и я до сих пор помнила, с какой тоской он подытожил, то ли говоря о советской школе подготовки соответствующих кадров, то ли обращаясь к самому расчленённому трупу великого Союза: «Ушло… всё ушло».
«А вот интересно, — думала я, наблюдая за дракой, — если бы сюда пришёл Владимир Васильевич или этот батин… не помню, как его зовут — что бы они сказали про манеру Страшилы? Это всё — показуха или нет? По-моему, он сейчас дерётся больше по приколу. Это, пожалуй, даже красиво… Впрочем, нет: он не с теми людьми в игрушки играет. Дадут по голове кастетом и здрасте… получите билет в один конец к апостолу Петру с ключьми от рая…»
И я, не раздумывая больше, спрыгнула на дорогу. Ехавшая по проезжей части тёмно-серая машина мягко притормозила в метре от меня — я на всякий случай успела развернуться к ней вполоборота, чтобы удар не пришёлся ни на какие жизненно важные органы. Только заставив машину остановиться, я заметила прямо-таки божественную обтекаемость её силуэта и матовое покрытие, и это мне почему-то не понравилось. А затем дверца водителя открылась, и оттуда злобно выпрыгнул человек в форме, которую узнала даже я; лицо у него чем-то напоминало физиономию незабвенного Витторио Збарделлы по прозвищу Акула, только, пожалуй, было ещё более хищным. Форма насторожила меня больше всего: у нас в семье считалось, что люди, которые носят её во внерабочее время, позёры и непрофессионалы. Впрочем, может быть, этот человек находился при исполнении.
Я обернулась, придерживая полы плаща, которые рвал ветер: поклонники национал-социализма бежали прочь. Страшила спокойно, даже небрежно отряхивал рукав, а потом поднял голову с таким видом, что я поняла: позиционировать нас, как пострадавших от хулиганского нападения, будет не очень умно. Это скорей уж мы напали на хулиганов…
— Спасибо, — сказала я «Акуле» жалобно, прижав руки к груди. — Извините, пожалуйста.
Прокурор осматривал поле битвы отвратительно цепким взглядом. Пассажир на переднем сиденье опустил стекло и с любопытством уставился на нас, щурясь; он был немного похож на Юнус-Бека Евкурова. Я отступила на шаг, прикидывая, как избавиться от неожиданных спасителей. Про национал-социализм не следовало упоминать вообще: характерная стрижка Страшилы могла сослужить нам плохую службу. И, короче, в голову мне не пришло ничего умнее, чем последовать примеру неофашистов, которые, несмотря на моё не слишком высокое мнение относительно их IQ, поступили очень даже мудро. Так что я, недолго думая, подбежала к Страшиле и схватила его за руку: