Страшила послушно кивнул.
— Всегда хотелось сделать под Красной площадью музей СССР, — сказала я, глядя на Исторический музей. — Совместить речи, архивные киноплёнки, фотографии. Чтобы выход был через Мавзолей мимо трупа Ленина, и там звучала песня «Всё идёт по плану» Летова. И чтобы в экспозиции соседствовали плохое и хорошее, потому что это неразделимо: в космос полетели, но Королёву-то челюсть в шарашке свернули. Сейчас любят говорить: вот, мол, либералы выкапывают самую гнусь и снимают её крупным планом… Так ведь нужно исследовать гнусь, чтобы она больше никогда не повторилась; понимать, как она навязывается и какое у неё лицо. Если, не дай бог, повторится, кто даст гарантию, что копать Беломорканал не отправят лично тебя или твоих детей?
Страшила слушал меня без особого внимания.
— Хорошо у вас тут, — сказал он, глядя вокруг. — И люди такие разные.
— Москва, центр города, постмодерн, — подтвердила я. — Панки, готы, лоли, люди в форме и в костюмах при галстуке. Эксгибиционисты, к счастью, у нас редкость.
— Да я не про одежду, — засмеялся Страшила.
— Ты про лица, что ли? Ну да, у нас многонациональное государство, да и туризм в Москве неплохо развит.
Мимо нас как раз шли увлечённо беседующие молодой темнокожий парень в красной ветровке и очень красивая девушка с монголоидной внешностью. Стоп, а вон там не Хелависа ли?
Я присмотрелась к женщине: вообще-то похожа, но можно и ошибиться… чего Наталье О'Шей делать-то здесь среди нас, простых смертных…
И я тут же зажмурилась, потому что на меня с тошнотворным ощущением нахлынуло дежавю с Покрова: я вспомнила, как у некоторых там проявлялось странное сходство с теми, кого я знала или хоть представляла их внешний облик. И сейчас мне казалось, что я потерялась где-то между мирами, причём ни один из них не является реальным, каждый — словно производная от чего-то… всё иллюзия, майя, а под ней — бездна: то, что я её больше не вижу, не значит, что её нет…
— Дина, что такое?
Я вцепилась в руку Страшилы и от её реальности немного пришла в себя. «Хелависы» поблизости уже не было, и я, как ни любила песни «Мельницы», искренне этому порадовалась.
Страшила испытующе смотрел на меня.
— В текстурах завязла, — туманно объяснила я. — Вьетнамские флэшбэки. Слушай, что-то с новой силой есть захотелось… Погоди, это что, юродивый?
У Исторического музея перед кучкой людей стоял какой-то ряженый: я с интересом посмотрела на массивные цепи с крестами, которые висели у него на груди, напоминая бодичейн. Выглядели вериги довольно аутентично. Интересно, это алюминий?
— Последние времена наступают, покайтесь, люди! — проорал юродивый, и я поперхнулась от неожиданности. — Близок Господь к сокрушённым сердцем — и смиренных духом спасёт!
Я невольно сделала шаг поближе и присмотрелась к нему повнимательнее…
— Лёвушка, ты, что ли?!
— Здравствуй, Дина, — приветливо сказал Лёвушка, не удивившись. — Рад тебя видеть.
— Ты с дуба рухнул орать такое на улице? — я подошла к нему, взвесила на руке его прикольные цепи и ошалела, почувствовав настоящую тяжесть. — У тебя всё хорошо?
— Так хорошо, как не было никогда в жизни, — заверил Лёвушка, широко улыбнувшись. — Я, последний из грешников, наконец прозрел истину. Покайтесь, братья и сёстры, ибо приблизилось Царствие небесное! Но милостив Господь: сотворите же достойный плод покаяния…
— Заткнись!! — затрясла его я. — Ты приход, что ли, очередной словил? Ступай домой, тебя же заметут сейчас!
— Я уже давно не принимаю наркотики, Дина, — сказал Лёвушка. — А ты, я помню, и в наркоконтроль на практику после моих откровений ходила. Не бойся, это всё в прошлом. Ты лучше подумай, что упала звезда полынь, а скоро начнётся великий мор. Будет война: прискачут четыре всадника…
— Никто никуда не прискачет, золотой мой, Апокалипсис уже был, — авторитетно заявила я, вспомнив поучения конспиролога. — В каком-то там году до нашей эры. Хочешь, сейчас позвоним одному моему другу, он подробно расскажет, что и когда случилось? Что-то там… Лев и Марс в Деве, прости господи… я эту порнографию в жизни не воспроизведу.