— Это — твой личный номер? А где у вас выдают паспорта?
— В Федеральной миграционной службе. И это не так просто — пришёл-получил. Мне, если я правильно помню, недели три делали. Месяц, по-вашему. И притом у меня нет никаких проблем с законом.
— То есть я должен месяцами побираться по вашим службам, лгать, объясняя, почему у меня нет вашего уникального номера, и делать вид, что меня ударили пыльным мешком по голове? — спокойно уточнил Страшила.
Я внутренне рыкнула. Мне не хотелось сразу уточнять, что в нашей стране этот вопрос можно попробовать решить иначе: пусть сперва ощутит на себе жернова российской бюрократии, чтобы жизнь мёдом не казалась.
Страшила уставился застывшим взглядом куда-то поверх моей головы.
— Да ты не дрейфь, боец, — подбодрила я его, почувствовав, что он приуныл. — Поживёшь пока на нелегальном положении, а там разберёмся. Был такой украинский партизан Илья Степанович Оберишин, вот он сорок лет жил в подполье без документов и вышел из лесов только после распада СССР. А то обратимся в органы ООН и затребуем тебе паспорт гражданина мира. А заодно и мне, всю жизнь мечтала. Ну что ты, зайчик мой солнечный, — я приобняла его, — не переживай, справимся. Но на твои украинские фантазии я тебе добра не даю. Я не затем твою жизнь возвращала, чтобы ты её вот так ни за что потерял.
— Всё со мной будет хорошо, — заверил меня Страшила; я скептически выгнула бровь. — Но мне надо, — он зашевелил пальцами, подыскивая слово, — ассимилироваться…
— Скорее уж интегрироваться. Ассимиляция подразумевает, что личность растворяется в новой для неё среде; интеграция — что она сохраняет свои взгляды, прошлое, культурные особенности.
— Я хочу именно ассимилироваться, — подтвердил Страшила, улыбнувшись. — Понимаешь, я ощущаю ваш мир своим. Может, потому что я уже о нём знаю больше, чем о своём. Мне кажется, я всегда его знал.
— У меня на Покрове тоже возникало такое ощущение, — хмыкнула я, — но вот ассимилироваться никогда не хотелось. Даже наоборот: хотелось всё поменять, было ощущение, что мне, как стороннему наблюдателю, сразу видно, как можно сделать лучше. Вот интересно, почему человек с таким рвением готов улучшать всё где-то далеко, в стране, которая его совершенно не касается, и проявляет апатию дома? Какая-то психология попаданца. Я часто уличала в таком батиных друзей. Малейшая несправедливость в Сирии или США затрагивает их чуть ли не до печёнок, а на убийство Натальи Эстемировой и запой собственного участкового они пожимают плечами. Мол, се ля ви, жизнь такая.
Страшила промолчал, отвернувшись.
— Ну хорошо. Послушай, ты можешь заниматься любым другим делом, чем угодно, исходя из умений и наклонностей. Вот навскидку: можешь устроиться тренером в какую-нибудь школу исторического фехтования. У тебя такое потрясающее сочетание техники и… образа мыслей, некой аутентичной воинской философии, что тебя без документов с руками везде оторвут. Или можешь использовать свои познания в латыни: у нас по ней не так много действительно хороших специалистов. Можешь податься в науку: здесь-то знания не хранятся под семью замками, как у вас. При желании найти можно всё, что угодно, и не в моём изложении, а в приличном. Тензоры, векторы, гравитация — вообще всё, что тебе будет интересно!
Страшила искоса глянул на меня и снова опустил глаза, и я, решив, что он не уверен в своих силах, со смехом затормошила его.
Мне вдруг вспомнилось, как одна моя знакомая жаловалась, что подростки, живущие в психоневрологических интернатах, боятся выйти из закрытого учреждения, где провели всю жизнь, в «большой мир». Я помнила, что вообще-то у моего бойца в монастыре было лихое детство: с шатаниями по ночам чёрт знает где, с какими-то безумными сражениями на мечах в внеурочное время. Но может ли быть, хотя бы теоретически, что Страшила, как эти подростки из закрытых учреждений, ощущает страх, что не сможет построить свою жизнь в отрыве от привычной обстановки? Или если ему не говорить об этом принципе, то он и не догадается, что должен был бояться? Ведь насчёт подростков ещё надо разобраться: не внушают ли им исподволь эти самые слабонервные тётки, вроде моей знакомой, что они не могут нормально взаимодействовать с миром? Неосознанно, по доброте душевной, не желая зла…
— А знаешь, друг, тебя фактически сейчас не существует. Ты не оставил свой отпечаток в системе документации нашей страны, никто на этой планете не может сообщить о том, что учился с тобой в одной школе, и вообще помочь установить твою личность. Тебя нету! — я пощёлкала пальцами перед его носом. — Рассыпься, наваждение!