И он закрутил меня по какой-то совершенно безумной траектории. Я мрачно молчала, пытаясь раствориться в бешеной круговерти окружающего мира. Через некоторое время она стала напоминать цветной фрактал, как в часовне, и к тому же мне послышались отзвуки Concerto Grosso Альфреда Шнитке. Причём фрактал, в который расплылся лабиринт, продолжал крутиться, даже когда этот садист наконец унялся, что я определила по исчезновению перегрузок. На контрасте мне казалось, что теперь я нахожусь в невесомости; хорошо, что меч не может стошнить.
— Видишь, какая ты молодец, — сказал Страшила, внимательно осматривая клинок, как будто он мог деформироваться, преодолевая давление воздуха на такой скорости. — Так ты освоишься быстрее.
Ну я тебе устрою, сокол ты мой ясный. Дай только вернуться в комнату.
Однако пока мы возвращались назад по лестницам, коридорам и переходам, я успела прийти в себя и, хорошенько поразмыслив, понять, что, в принципе, Страшила прав и ничего ему устраивать не нужно. Люди-то — существа хрупкие, в центрифуге могут и погибнуть, потому и важно отслеживать их состояние; а я, раз до сих пор не потеряла сознание, несмотря на все издевательства моего бойца, наверное, вообще не способна на это: поэтому нечего со мной нянчиться. Морская болезнь ведь рано или поздно проходит; может, шоковая терапия как раз заставляет вестибулярный аппарат быстрее приспосабливаться. Вестибулярный аппарат в мече, боже правый! Но мутит же — значит, теоретически есть и вестибулярка.
Мы вернулись обратно к себе, и Страшила положил меня в держатель.
— Всё нормально? — любезно уточнил он.
— Вообще-то не очень, но куда деваться, — проворчала я. — Так что можно считать, что нормально.
Страшила сочувственно кивнул и потянулся, хрустнув суставами.
— Ладно, я пойду вымоюсь.
Пока его не было, я вспомнила, о чём хотела спросить. И когда Страшила вернулся из душа, собралась уже задать приготовленный вопрос, но вместо этого невольно удивилась, потому что он снова был полностью одет и застёгивал пуговицы куртки.
— А вы что, вообще не носите какие-нибудь халаты?
— Дина, у нас в монастыре очень холодно, тут, случается, в куртке-то мёрзнешь. Пока тело ещё не остыло после горячей воды, вытираешься полотенцем и снова одеваешься. Как иначе?
— Действительно, как иначе, — проворчала я. — Мне вот непонятно, как можно в душевой надевать верхнюю одежду. Ладно, это ваши обычаи и ваши культурные особенности. Я вот хочу тебя спросить, что вы с магистром вчера говорили во время посвящения.
— А ты не слушала, что ли? — поразился Страшила.
— Слушала, но не поняла. Это ж латынь была? я её не знаю.
Страшила, к моему удивлению, немного смутился.
— Там такая… чисто символическая древняя клятва. Если вкратце, обещаешь защищать бога, республику и меч.
— Чисто символическая? — язвительно переспросила я. — То есть республику свою ты защищать не собираешься, правильно я понимаю, патриот ты мой? И меня тоже? Лежи, родная, ржавей потихонечку?
— Я поклялся, значит, собираюсь, — отрезал Страшила.
— Ну так переведи, что ты собираешься. Давай колись, мне интересно.
— Слушай, я есть хочу, — ловко вывернулся мой боец. — Если я сейчас не уйду, в столовой займут все места, придётся ждать. Вернусь примерно через час, не волнуйся. И ещё: если вдруг кто-нибудь явится, веди себя как немая.
— Да кто может явиться, если ты дверь закроешь на ключ?
— Мало ли, — уклончиво ответил Страшила.
— Подожди, ты на Цифру намекаешь, что ли?
— Нет!! — Страшилу моё предположение поразило до глубины души. — Я имел в виду… если, например, зайдут с обыском. Не волнуйся, это абсолютно нормально, к тебе в любом случае никто не прикоснётся.
— Обыск-то — абсолютно нормально? — скептически переспросила я. — И то верно, чего это я… А прослушки точно нет?
— Прослушки нет, иначе нас с тобой, думаю, уже давно бы вызвали на допрос, — с юмором заверил меня Страшила. — А обыски всегда проводятся внепланово. Могут по полгода не шевелиться. А могут зайти, предположим, сегодня и на следующий день, потому что первым заходом просто усыпляли бдительность.
— Коварно, — одобрила я. — Ладно, иди.
Страшила ушёл; я услышала, как в двери щёлкнул замок. Хорошо ему, а мне, понимаешь, лежи и смотри в потолок.