Это пусть кто другой верит в такие дурацкие совпадения, а я-то чувствую, что меня сюда привели чьей-то холодной недрогнувшей рукой…
Я посмотрела на смартфон, борясь с желанием разбить его с размаху об пол. Ну конечно же, не может быть такого, чтобы он вдруг ни с того ни с сего включился и ещё и зазвонил. Будь у меня чуточку больше мозгов, я бы сразу это поняла. Да и хороший вопрос, случайно ли мне заблокировали карту в ту ночь в Ярославле… и держали блокированной всё это время…
Неужели так легко предсказать, что я, проголодавшись, подумаю о Полине, которая единственная должна мне денег, и притащу Страшилу именно сюда?
Я вспомнила слова Воронихи, услышанные им в детстве, и жизнь моя вдруг представилась мне кусочком пазла, который понадобился судьбе только для того, чтобы привести моего бойца — сегодня и сейчас — в обычную земную кофейню в центре Москвы…
Я сидела, глядя в чашку, и чувствовала себя какой-то безвольной куклой. Дёрни за одну ниточку — Дина пойдёт в кофейню, дёрни за другую — Дина проведёт рефрейминг и пойдёт топиться…
А что я должна сделать теперь, чего ещё от меня ждут? Или, может, от меня уже получили всё, что было нужно?
Мне хотелось вскочить, вылить остывший чай на голову этому проклятому брюнету, а остатки — за шиворот Страшиле; напомнить во всеуслышание, что вербовка, обучение, финансирование или иное материальное обеспечение наёмника, равно как его использование в вооружённом конфликте или военных действиях, наказываются лишением свободы на срок от четырёх до восьми лет. С ограничением свободы на срок до двух лет либо без такового. И может быть, мне бы даже возразили относительно трактовки слова «наёмник»: что по Дополнительному протоколу семьдесят седьмого года им считается тот, кто руководствуется, главным образом, желанием получить личную выгоду; а если послушать, что наплели Полине, они тут все идейные и не получают вообще материального вознаграждения, не то что существенно превышающего вознаграждение законных комбатантов такого же ранга…
Мне хотелось заорать, что наверняка наши спецслужбы знают поимённо, кто находится на территории другого государства, причём для этого даже необязательно входить в состав батальона имени какого-нибудь шейха Мансура. Что из-за таких вот, как они, не работают никакие договорённости о прекращении огня… хотя и ребёнку ясно, что эти договорённости — штука странная, сюрреалистическая и являющаяся просто ширмой…
Мне хотелось заорать, что все они по факту нарушают национальное и международное право, и воззвать к конвенции о борьбе с вербовкой, использованием, финансированием и обучением наёмников. Напомнить, что наёмники не имеют права на статус военнопленных… хотя я не была настолько наивна, чтобы думать, что все имеющие это право пользуются им на деле. Пригрозить, что на них потом повесят всех собак, и дай бог им не придётся нанимать адвокатов, когда на них переведут стрелки. А можно и просто потерять жизнь… а то и сделаться инвалидом, и ты никому, никому не будешь нужен в нашей стране; а если кто-то высокоморальный и согласится о тебе заботиться, то только на горе себе же.
Мне хотелось заорать, что мой юный наивный Страшила ни разу не видел реактивных систем залпового огня, что у него искажённое представление о бое. Хотя может, на него как раз и произвели впечатление мои рассказы о нашем оружии? Но я же говорила, что оно страшно, чудовищно… и никакая внешняя эстетика оружия не отменяет его предназначения отнимать у человека его единственную драгоценную жизнь…
Я же не это пыталась донести до тебя, боец, всеми своими рассказами о разоружении и гуманности… Неужели ты откинул их как эмоциональную обёртку? Что толкает тебя туда, где из-за человеческой глупости льётся кровь ради чужих денег?
Страшила, сидевший ко мне вполоборота, оглянулся.
— Всё хорошо, ешь, — сказала я.
А ведь он явно знал, куда я его приведу и кто там будет. От Лады, видимо. Поэтому и глядел на меня так виновато… и пытался меня остановить, задержать… Но ничего мне не сказал, просто смотрел, как я веду его навстречу судьбе…
Есть ли смысл биться и кричать, спорить и плакать, если то, что я делаю, ведёт не к тому результату, который нужен мне? Если за меня уже всё решили и мои реакции расписали по графику, чтобы они подталкивали бронепоезд чужих злых намерений? Может, от меня как раз ждут, что я из чувства ложной вины перед моим мёртвым родным братом буду отговаривать Страшилу, терзаться и мучиться, когда он меня вновь не послушает, а потом снова его хоронить?