— Известен наперёд твой следующий ход, — пробормотала я. — Когда поверишь, что непобедим…
— Что? — подняла голову Полина, возившаяся с кофемашиной.
— Злорадная песня Аида о предсказуемости определённой человеческой породы, — меланхолично объяснила я. — Внезапный поворот — судьба своё возьмёт, закон её суров, порядок нерушим… не стоит спорить с ним… Не обращай внимания, Поль, я просто хандрю.
Она и так не слушала меня. Мой боец был погружён в беседу.
Я поставила пустую чашку на стойку.
— Пойду позвоню, — пробормотала я себе под нос — на случай, если Полина или Страшила насторожатся.
Я подошла к двери и выскользнула на улицу. Обернулась — нет, никто не заметил. Всегда забавлял меня этот мой талант — исчезать незаметно. Вроде и сидел тут сейчас человек — и нет его. И не было никогда… Возможно, из-за того, что я постоянно ору и шумлю, люди просто теряют чувствительность внимания к тому, что я делаю тихо…
Отряд не заметил потери бойца…
Никому звонить я, разумеется, не стала, а зашагала к метро.
У меня перед глазами стоял генерал-полковник Анатолий Романов, действовавший в чеченскую войну не убогими военными методами, а словами, переговорами с местными, к которым приезжал без оружия; и именно за бесспорную успешность и эффективность его подхода его машину и взорвали в девяносто пятом году, так что он выжил буквально чудом, оставшись инвалидом без голоса и возможности двигаться. Вот даже не скажешь, у кого жизнь тяжелее: у него или у его жены, которая не бросила мужа и продолжает за ним ухаживать. И за все эти годы, что Романов прикован к постели, никто, никто не позаботился о том, чтоб организовать ему синтезатор речи, как у Стивена Хокинга; наверняка и не позаботится. И лично я тоже не позабочусь, у меня денег не хватит на подобную благотворительность; да и какой смысл в этом всём, ведь ничего не меняется, люди сами лезут туда, где могут сделаться инвалидами или сделать таковыми других; и вовсе не затем, чтобы, как генерал Романов, действовать словом.
Когда я подошла к метро, у меня всё-таки началась полноценная истерика, так что я принялась орать во всеуслышание:
— Нас победы не утоляют, после них мы ещё лютей, мы не верим в Родину и свободу, мы не трогаем ваших женщин и не кормим ваших детей, мы сквозь вас проходим, как нож сквозь воду!..
Весь этот безвкусный перфоманс сопровождался отбиванием ритма по какой-то железной решётке — не костяшками, а так называемым тетсуи, «торцом» сжатого кулака, так что из костяшек я ухитрилась раскровянить только самую крайнюю. Понятие «тетсуи» я почерпнула из тех далёких времён, когда один папин друг пытался учить меня основам карате. Только пытался: я так и не научилась даже правильно сжимать кулак.
— И воюем мы малой кровью — и всегда на чужой земле — потому что вся она нам чужая!
Вот за это я и любила Москву: за доносящийся шум поездов метро, за постоянный равнодушный гул вентиляторов, заглушающий всё, и даже за диффузию ответственности, потому что полицию так никто и не вызвал.
Мне было так тошно, что даже не хотелось ехать домой. Я мрачно посмотрела на заплёванную грязную плитку перехода: вообще-то она вызывала отвращение, но я уже и падала в реку, и ездила в тамбурах на полу, так что у меня незаметно снизилась планка брезгливости. И поэтому я села, привалившись спиной к стене и уперевшись локтями в колени, опустила голову на руки и закрыла глаза, слушая шум города вокруг меня.
Я буквально физически чувствовала своё жуткое одиночество. Человек, которого я с таким трудом вызвала к жизни, решил уехать к чёрту на рога, дай бог чтоб не навстречу собственной смерти или инвалидности; у друзей свои семьи, дети и развлечения, которых я не понимаю; родители… они по-своему любят меня, наверное, вот только я же ощущаю, что если б у них был выбор, то они бы предпочли, чтобы в живых остался доверчивый послушный большеглазый Димка, а не своенравная я… да я и сама бы предпочла именно это, если уж на то пошло… И ведь родители даже в полицию не заявили, когда я пропала… может, они втайне, неосознанно, и рады были, что избавились от меня с моими неуёмными выкрутасами…
Чувства вины у меня не было, я вроде как выложилась по полной во всём, что от меня зависело, ну а право взрослых дееспособных людей не слушать меня никуда не денешь. И если разобраться, у меня сейчас было всё, вплоть до вожделенной квартиры, просто рядом не осталось ни одной по-настоящему родной души, и внутри царила гулкая пустота. Я вяло подумала, что раз есть доля в квартире как добрачная собственность, то уже можно начинать охоту за парнями; но ведь романтичными отношениями не тешатся по расписанию, нужен драйв, огонь сердца, а иначе загубишь всю концепцию на корню. Вот где огонь моего сердца, куда он делся, мать его Вселенную?