— Успокойся, зайчик мой солнечный, — я ласково притянула его к себе. — Не переживай. Во-первых, есть вероятность, что Лада тебе просто вешает лапшу на уши. Мы пока ещё даже не делали ДНК-тест, чтобы удостовериться, что она реально твоя матушка. И даже если это так: может, у неё крыша съехала окончательно, и она тебя, скажем так, вводит в заблуждение. Хотя не исключено, конечно, что это и правда… Слушай, а Цифра при тебе рассказывал ту историю про покровского Менделя и сожжение любимой непорочной матери боженьки якобы за измену?
— Не помню такого, — отказался Страшила.
— Ты, наверное, уже спал тогда, это перед твоим посвящением было. М-да, знали бы мы с твоим куратором, что ты, блин, не удушен, а сопишь рядом с нами… Ч-чёрт.
Я встала со скамейки и нервно побегала туда-сюда.
— Я чую подвох, — объяснила я моему бойцу. — Твоя матушка неслучайно не стала рассказывать мне это сама. А из вторых рук сложнее выявить, что в этой истории не так. Бесят меня эти тайны мадридского двора, как шараду какую-то тупую отгадываешь.
— А если это всё-таки правда? — убито спросил Страшила. — Ты же ненавидишь богов.
— Ещё как! — заверила его я. — Всем сердцем! Всех бы до единого поубивала, гнусных самодуров! Самую память о них с корнем бы вырвала! Но ты-то тут при чём, ребёнок своих родителей не выбирает, это уж, как говорится, воля духа святого!
— Ну потому что я… как бы… тоже… — шёпотом сказал Страшила и опустил глаза.
Я застыла на месте. У меня было дурацкое ощущение, что мне дают информацию крошечными порциями, так что я не могу понять, какой вкус у этого информационного блюда…
— Ты чего, тоже такое, — я ошалело перекрестилась, — умеешь? А ну покажи! Хочу мороженого с клубникой. А-а-а стоять!!!
Я замерла, осознав наконец, что время шуток прошло, и мы, кажется, в глубокой… яме… Какое на хрен мороженое с клубникой, если такие фокусы тратят жизненную силу, или как там баяли на Покрове?
— Не двигайся, боец. Вообще лапами не двигай. — Я на всякий случай села рядом со Страшилой, чтобы схватить его за руки, если он вдруг не послушается. — Так. Теперь скажи мне, братюня, ты не пробовал пока ещё осенять себя крестом, то бишь звездой?
Он покачал головой:
— Нет, и мне пока бесполезно. Лада просила в любом случае сначала… освоиться здесь.
— Вот я редко когда с ней соглашаюсь, но тут соглашусь, — проворчала я, сосредоточенно грызя собственные пальцы. — Сначала освойся, повзрослей, поумней, а потом — с моего одобрения — можно и осениться. С разрешения царицы… А ты уверен, что это вообще сработает? Помнится, я властью своей забрала святой дух, цитата: «из вашего змеиного кубла, именуемого богемой». Точно помню, потому что я сама тогда цитировала вашего магистра. Технически-то ты тоже входил в то змеиное кубло, без обид.
— Сейчас точно не вхожу, — сказал Страшила и бледно улыбнулся, потому что я схватила его за руку с воплем «Береги жизненную силу!», когда он попытался потереть глаз. — Технически… ты меня пересобрала полностью заново в соответствии со своим представлением.
— Ничего я не пересобирала! — возмутилась я. — Ты с дуба рухнул, что ли? Я вообще шлёпнулась на тротуар, а когда проснулась, ты уже чаёк пил.
— Лада тоже так говорила, — кивнул мой боец со странной горечью. — Что от тебя была только идея и энергия, а всю работу сделала она. Но ты же называешь конструктором ракеты Королёва, а не людей, которые воплощали в жизнь его идею.
У меня язык присох к нёбу. Мне хотелось сказать, что этих людей было действительно много, так что слабый человеческий разум не сможет запомнить их всех, поэтому и приходится идти на такое упрощение и огрубление; что труд каждого из них бесконечно ценен, и в одиночку Королёв бы не справился ни с чем; что я, в конце концов, даже на Покрове ссылалась как-то на «Ракеты и люди» Бориса Чертока, расписывая заслуги всей команды, трудившейся над их поистине сложнейшей задачей. Но я видела, что просто Страшиле самому тошно от Лады, хоть он и себе-то не решается признаться в этом прямо; и он, осознанно или нет, пытается отстраниться от неё и тянется ко мне, чувствуя, что я-то его, в отличие от этой психопатки, действительно люблю. Его нагромождения напомнили мне мои собственные безумные трактовки убийства ряженой смерти по международному гуманитарному праву; и у меня не хватило духу возразить.