— Ну если ты подойдёшь ко мне с чьей-нибудь отрезанной головой, наверное, я и впрямь пересмотрю своё отношение к тебе, — проворчала я. — Или если будешь нести какую-нибудь пургу и не реагировать на здравые аргументы. Не знаю, что ещё может привести к тому, что «всё будет иначе». Ну разве только я сама возьму и двинусь по фазе; но я уж постараюсь этого избежать, раз такое дело. Боец, может, ты просто предчувствуешь, что рехнёшься там от крови и смерти, и уж этого я точно не оценю?
— Я не боюсь вашего оружия и вашей войны, — грустно сказал Страшила. — Дина, пообещай, что выслушаешь меня, когда мы встретимся снова. Что дашь мне возможность всё объяснить и оправдаться, что бы ты обо мне ни думала. Что бы тебе ни сказали.
— Да я же именно так и делаю, — пробурчала я. — Сегодня-то я ушла из кофейни, просто потому что стало очевидно, что меня развели, как ребёнка. И ведь права была, нет, что ли? Я вообще-то всегда полагаюсь на своё здравомыслие: если у тебя будут здравые аргументы, заверяю тебя, что непременно приму их к сведению.
Я немного поразмыслила над последними словами моего бойца. Может, о нём снимут какой-нибудь лживый репортаж? Или он по простоте душевной начнёт читать на камеру лекции по международной обстановке, как в той кофейне — а я ведь натрепала ему на Покрове предостаточно всякого разного… кое за что и привлечь могут…
— Интервью никому не давай, журналистов шли лесом, — распорядилась я. — Приклеят другой голос и другие слова или сильно искажённый перевод к картинке — и никому ничего не докажешь. И в принципе поменьше говори с посторонними.
В качестве меры устрашения я рассказала Страшиле весёлую историю о фразе «I believe that Yuri Luzhkov did not kill my brother[1]», из которой вырезали частичку not, так что получилось выражение глубокой убеждённости did kill[2].
Мой боец слушал меня весь бледный и какой-то потерянный.
— Ну что это такое? — затормошила его я. — Не нужно заранее ждать поражения и настраивать себя на худшее. Не переживай так, соколичек мой: ты снова делаешь из субъективных факторов стресса объективные. Готовиться к худшему, конечно, надо, но только для того чтобы его предотвратить; и делать это лучше с улыбкой и юмором. Я тебя услышала, не волнуйся. Буду иметь в виду. Всё будет хорошо, слышишь? Вообще, боец… — я задумалась. — Ну может, ты просто пошлёшь всё к чёрту, раз у тебя такие предчувствия? Зачем тебе в принципе ходить по этим твоим ступенькам, как ты выразился? Ну ты ж даже сам не понимаешь, что там к чему! Не надо ничего, послушай: я тебе как официальный представитель этого мира говорю, что тут, конечно, есть над чем работать, есть зоны для роста, но мы справимся. Не надо делать нам хорошо в твоём понимании, не надо делать нас счастливыми, робот ты мой вершитель, мы сами как-нибудь разберёмся. Давай ты пообещаешь мне никогда не осенять себя этой вашей крестозвездой и просто сам проживёшь спокойную и счастливую жизнь, я уж всё сделаю, чтобы помочь тебе в этом.
Страшила молчал, опустив голову.
— Боец, ты меня слышишь? Не надо мне ничего рассказывать, откажись от своих планов — и всё. Знаешь, как там у Светлова: «Время нынче такое: человек не на месте, и земля уж, как видно, не та под ногами. Люди с богом когда-то работали вместе, а потом отказались: мол, справимся сами». Справимся, дружок, тем паче что твои способности — это, прости, какая-то профанация концепции бога. Слышишь меня, спрашиваю?
— Слышу. Я не могу.
— Ну так объясни мне, почему. Кто тебе сказал, что ты что-то вообще обязан делать, лезть немытыми руками в чужой мир, что это за… проявление гордыни с твоей стороны?
То, что я сама хладнокровно лезла в мироустройство Покрова, меня не смущало в силу глубокого моего убеждения, что я-то уж сделаю всё как надо. Ну, в конце концов, у меня-то гордыни как раз хоть отбавляй.
— Я это пообещал, — чуть слышно ответил Страшила.
— Ладе, что ли? — ужаснулась я. — Зачем?! Ты с дуба рухнул? Да ты же сам видишь, что она за… личность! Ты толком и не знаешь, мать ли она тебе в принципе! Я её сама ловила на лжи, ей верить вообще нельзя! Я тебя ж на мосту ещё предупреждала… плюнь в лицо и не верь ни единому слову! Ты не слушал меня, что ли?
Мой боец ничего не ответил; и снова, как в той душегубке в Озере смерти, напомнил мне своей неподвижностью восковую фигуру.
— Ну что ты молчишь? — разозлилась я. — Вот скажи мне, зачем ты делаешь то, в чём не можешь признаться, что даже озвучить стыдно? Почему нельзя жить в согласии со своей совестью, зачем обещать делать то, смысл чего ты сам не понимаешь? Зачем самому лезть в хомут, вешать на себя какие-то обещания и присяги: еле избавился от одной удавки на шее, сразу кидаешься во вторую? Учу тебя, учу, весь язык уже измозолила, а ты по одним и тем же граблям скачешь! Это, знаешь, как кусок китового уса, который эскимосы сгибают, замораживают и обмазывают жиром: зверь проглатывает, лёд тает, и распрямившийся ус протыкает зверушке внутренности. Вот клятвы — это такой же ус, с ними как будто специально всё выходит наперекосяк! Зачем ты это сделал, ответь?