— А по-моему, он ужасен, — сказал Страшила искренне. — Он холодный и неприятный. Он будто бы всегда готов уколоть.
— Да ты поэт, сокол мой, — удивлённо звякнула я. — А что же ты его не поменяешь?
— Ты как себе это представляешь? Вырвать из стены композитную конструкцию из металла и стекла?
— А металл — свинец?
— Свинец, да, со впаянным стеклом.
— Свинец, — повторила я. — Витраж — не посуда, конечно… Ну ладно, наверное, это не страшно. А что ты не поменяешь комнату на другую, с более удачным витражом?
— А она даётся на всю жизнь, как и личный номер. Хотя с номером сложнее: когда меня распределят из монастыря — на лимес, скажем, то вторую цифру в номере заменят на какую-то другую. Ноль могут изменить на двойку, тройку, пятёрку или шестёрку.
Мне очень нравилось здешнее словечко «лимес», явно имевшее латинские корни; оно было мне знакомо, потому что так назывался итальянский геополитический журнал, статьи из которого мы постоянно переводили.
Страшила улёгся, закинув руки за голову, и уставился в потолок.
— А чем ты в это время обычно занимаешься? — поинтересовалась я. — Скучаешь? Имей в виду, это самый страшный грех. Вот придёт Страшный суд, Господь бог призовёт и спросит: «Почему не пользовался всеми благами жизни? Почему скучал?»
Мой боец, конечно, не мог узнать ехидной цитаты Льва Ландау.
— Знаешь, до четырнадцати лет ты учишься, — зевнул Страшила, — потом три года целыми днями переписываешь Великую священную, а между попытками я, честно говоря, почти постоянно спал.
— То есть ты сейчас собираешься спать? Ладно, не дрейфь, отдыхай, — милостиво разрешила я, видя, что он смутился. — Три года подряд работать — это, знаешь ли, не фунт изюму съесть. Только скажи мне, пожалуйста, одну вещь…
— Сказал, не переведу, значит, не переведу! — вспылил Страшила.
— Я не о клятве… А что это ты на меня кричишь?
— Ну говори, — отозвался он уже спокойнее.
— А на того же магистра ты тоже голос повышаешь, если он говорит что-нибудь, неприятное тебе? Если допустить, что он такое скажет… ты на него вот так крикнешь?
Страшила некоторое время переводил взгляд с одной ёлки на другую и наконец произнёс:
— Виноват.
— Ничего. Я хотела спросить, чему вы учитесь до четырнадцати лет.
— Помимо навыков боя, почти исключительно тому, что нужно, чтобы сдать экзамен, — сказал Страшила. — Там идёт чтение, чистописание, счёт…
— А счёт-то вам на экзамене на что?
— Я сказал, почти, — устало заметил Страшила.
— Шестью девять? — спросила я с подозрением.
— Пятьдесят четыре.
— Семнадцать в квадрате?
— Двести восемьдесят девять, — ответил он, как-то странно глядя на меня.
— Двадцать шесть на двенадцать?
— Триста двенадцать, — произнёс Страшила без запинки, и я ужаснулась: это я и сама с ходу бы не посчитала. — Дина, ты что, издеваешься?
— А отрицательные числа у вас есть?
— Куда ж они денутся, — хмыкнул Страшила.
— А квадратные уравнения решать умеете?
— Это какие?
— Эмм… Если у тебя здесь есть бумага и карандаш, я тебе продиктую.
Страшила вытащил из тумбочки восковый мелок и чистый листик на удивление приличного вида, который уложил на деревянную доску, явно служащую подставкой.
— А из чего у вас делают бумагу? — с интересом спросила я.
— Вроде как из бамбука, — отозвался Страшила.
«Что-то в этом есть тибетско-японское», — подумала я и тут же напомнила себе, что могу сейчас спутать бамбуковую бумагу, о которой вообще никогда не слышала, с рисовой.
— А вы только мелками пишете? У нас просто раньше использовали перья и чернила. А на Востоке, например, тушь и кисти.
— Начальство пишет какими-то интересными ручками, — зевнул Страшила, — а нам такого не положено, пишем мелками. А карандаш — это что?
— Это штука из дерева с графитовым стержнем. Её затачивают и пишут острым концом.
— Да, тебя ж тоже нужно будет заточить, — вспомнил Страшила.
— Зачем точить новый меч? — ужаснулась я. — Или тебя не устраивает качество моей фабричной заточки?