— Ты что, опять с рельсов съехала? — моментально вспыхнул отец. — И так мать седая вся из-за неё!
— Очень жаль, — ответила я с искренним сочувствием. — Действительно жаль, что вы так переживаете. Но ведь вы хотели бы, чтобы я была счастлива, правда? Плохо, что за моё счастьё приходится платить вашим спокойствием, а только моё счастье мне важнее. Да вернусь я, отец, куда денусь: просто не давите на меня, тогда я немного погуляю и приду. Завтра после обеда постараюсь. Ранее — вряд ли.
— Ты хоть понимаешь, что ты себя компрометируешь?
Отец, как всегда, говорил, глотая слова и сбиваясь, так что получилось что-то вроде: «ком-ком-компрометируешь». И этот человек смеялся над тем, как бедный Виталий Кличко исковеркал слово «тоталитарный». В чужом глазу…
— Ком-про-ме-ти-ру-ю? — повторила я по слогам и с искренним изумлением перевела взгляд на Страшилу. — Откуда ты слово-то такое выкопал? Из какого века? Как я могу себя скомпрометировать — я что, ворую, пилю бюджет, сочиняю доносы? А что до моей частной жизни — кому какое до этого дело? И вообще дочь Цезаря выше подозрений! Я же сказала, что нахожусь с другом! Товарищ полковник, вы что?
— С каким ещё другом?
— С моим названым братиком, — объявила я. — Я ему доверяю.
На том конце провода замолчали. Фигурально выражаясь. Я представила себя с сотовым и громадной деревянной катушкой провода, которую бы мы со Страшилой вдвоём катили по улице, как телефонисты в войну.
— Веди его к нам. Приходите оба.
— Не поведу, — безмятежно отказалась я. — По крайней мере, не сейчас.
Отец медленно выдохнул воздух сквозь зубы.
— Дай мне с ним поговорить.
— Не дам. Да он тебя и не поймёт, с твоей-то дикцией. А ты не умеешь слушать, так что это точно безнадёжная затея.
Я искоса взглянула на Страшилу и подумала, что, наверное, поступаю правильно. Не поведу я его домой; к тому же его без документов не пропустят через КПП… Нет, это не главное, мы могли бы перелезть через стену, наверняка есть место, где колючая проволока на заборе отогнута, но — не поведу. Родители моего бойца неправильно воспримут, а он ведь ранимый до ужаса.
— Он хоть русский? — почти с отчаянием спросил отец.
— Ещё какой, — проворчала я, вспомнив характерный пассаж Страшилы о «наших границах». — А вообще-то что это за националистические замашки, при чём тут национальность? У тебя же закалка СССР, все люди — братья, разве не так? Как это — «да пошёл он, СССР»? Богохульник! а ещё бывший партиец! Чего ты тревожишься? Что? Так ты её успокой!
Отец тяжело дышал в трубку; я услышала по звуку, что мама отняла у него телефон.
— Где, в каких лесах и болотах мы потом труп твой расчленённый будем искать? — с отчаянием крикнула она.
— Да всё со мной будет хорошо, — истово пообещала я. — Меня бог защитит.
На последних словах я захлебнулась диким хохотом, не в силах сдержаться, и зажала себе рот рукой, тщетно пытаясь заглушить рвущийся из груди смех.
Страшила смотрел на меня с укором. Вообще-то мне и самой было стыдно… и при этом до такой степени смешно…
— Извините, — с искренним раскаянием проскулила я сквозь истерический хохот, — я вообще-то на полном серьёзе… это не очередное богохульство, а правда…
Я ясно представляла, как родители беспомощно смотрят друг на друга, и точно знала, что когда положу трубку, они начнут сыпать взаимными обвинениями, почему я получилась настолько непутёвая: из-за дурной наследственности отца, из-за либерального воспитания мамы, из-за того, что отец не принимал участия в воспитании…
— Братцы, — сказала я в трубку, — я вас правда люблю, вы оба милые и хорошие; ну вот такой у меня поздний переходный возраст, в этом никто не виноват; вы бы Януша Корчака почитали: объективно — я не самый плохой вариант, который мог бы вам достаться…
— Вот будут у тебя свои дети!..
— Ты в какую-то секту попала! — перебил маму отец с глубокой убеждённостью.
— Если бы секта! — засмеялась я. — С сектой-то разобраться на раз-два… Бать, не волнуйся, я не пропаду. Это… национальные интересы России.