— Чем активнее они лезут со своими проповедями, тем большее отвращение вызывают у здорового человека, — злобно проворчала я, разрывая брошюру в клочки и ища глазами урну. — В каком-то смысле психика похожа на гироскоп: помнишь же, если к оси свободно подвешенного гироскопа в работающем состоянии приложить внешнюю силу, то ось его последует не в направлении приложенной силы, а в перпендикулярном направлении. Хотя это и не для всех актуально: есть люди, которых только и веди, как бычка на верёвочке. Впрочем, и гироскоп для выполнения этого правила должен работать. Видимо, у некоторых просто ротор в мозгах не вращается.
Я хотела метафорично обратиться к образу пауэрбола и наставительно добавить, что ротор относительно сложно запустить, а вот когда он уже раскручен, то поддерживать его в движении можно, не прилагая особых усилий. Но Страшила как-то неестественно замер; я помнила, как странно он отреагировал на гироскопический тренажёр, и мне вдруг стало до головокружения, до тошноты неуютно, как будто вот сейчас кусочки пазла сложатся, и я пойму что-то, от чего неминуемо двинусь…
На всякий случай я выкинула все размышления о гироскопах из головы.
— «Любит ли нас Бог», — снова повторила я и ехидно уставилась на Страшилу. — Ты нас любишь, боженька, али как? Признавайся!
— Дина, ну не надо, — тихо попросил мой боец. — Я же не виноват, что я такой… и вообще мне кажется, что это всё — какое-то кощунство. Даже… само моё существование.
— Всего лишь профанация концепции, — авторитетно заверила я. — Расслабься, братюня, никто тебя ни в чём и не винит. А тем более я. И выкинь эту чушь о кощунстве из головы: не может быть скверны в существовании человека, а тех, кто считает иначе, и слушать не стоит.
Мы зашли в подъезд.
— А вот это, боец, лифт, — объявила я торжественно, нажимая на кнопку и мысленно призывая самые страшные кары на головы тех бездельников, которые зачем-то прожгли её. — Очередное чудо техники. Если б его не было, нам пришлось бы подниматься пешком по лестнице на двенадцатый этаж. Для тебя с твоей сумкой и чудо-курткой это было бы особенно знатное развлечение.
Дверцы хищно захлопнулись, и лифт, натужно кряхтя, потащил нас наверх. Я искоса глянула на Страшилу: он внимательно рассматривал кнопочную панель. По ней тоже прошёлся зажигалкой или зажжённой сигаретой какой-то скудоумный товарищ. Меня охватило непреодолимое желание изловить этого товарища и человеколюбиво сломать ему пальцы. Потом я вспомнила руки Катаракты и решила, что лучше, наверное, просто избить, ничего не ломая. Ну или пригрозить для начала. Хотя, может, этот товарищ уже повзрослел, одумался и ездит в этом лифте, испытывая чувство вины. Ну так купил бы новую панель, мать его природу, ошибки-то свои надо исправлять!
— Бывает, что лифт останавливается между этажами, — меланхолично сообщила я, вслушиваясь в туберкулёзный кашель поднимающейся кабины. — В таких случаях надо нажать на кнопочку со звоночком и запастись терпением.
Но лифт, к счастью, не застрял. Мы вышли, я пристально оглядела Страшилу, демонстративно пригладила ему волосы, смахнула с рукава несуществующую пылинку, укоризненно потрогала зашитые порезы на куртке и нажала кнопку звонка.
Секунд через пятнадцать послышался звук отпираемого замка, потом шаги по общему коридору, и дверь распахнулась.
Мы с крёстным скептически воззрились друг на друга. Не виделись мы, наверное, год.
— Ё-моё, Васильевна, ты, по-моему, ещё вытянулась.
— А вы, дядь Вадим, всё молодеете.
Я говорила правду: вернулся ли он только что откуда-то, или разоделся так для нас, или это теперь было его домашнее одеяние, но вместо обычных потёртых джинсов и драной футболки на нём были чёрные брюки и свободная белая рубашка. Точно такую я в последний раз видела на оперном певце в Большом театре. И всё это его как-то молодило.
— Не с чего, — сухо хмыкнул крёстный. — Жизнь на конус пошла.
— Это песочные часы! — возразила я.
Вадим Егорович медленно перевёл взгляд на моего бойца. Я отступила на шаг и молча скрестила руки на груди, незаметно прикрыв ладонью ухмылку: было ощущение, что я привела своего парня знакомиться с грозными родителями.
Крёстный и Страшила изучающе смотрели друг на друга; они оба были как минимум на полголовы выше меня, и я вдруг ощутила духовное родство с маленьким сыном Альфонса Доде, который, если верить Юрию Гаецкому, спросил шёпотом при виде Флобера и Тургенева: «Это великаны?»