Вадим Егорович даже не пытался сделать вид, что ему понравился Страшила с его крестами на ремне и квазинацистской стрижкой.
— Военный билет с собой?
— Я не знаю, что такое военный билет, — сказал Страшила.
«Отличное начало», — подумала я.
— Так, — крёстный мрачно кивнул и прикрыл за собой дверь, прислонившись к ней спиной. — А что есть? Что оканчивали, где работаем? Какие документы при себе?
— Ой, кто-то любил ворчать насчёт принципа: «без бумажки ты букашка», а сам-то! — ехидно заметила я и тут же смиренно опустила глаза: — Молчу, молчу, девицу украшает скромность.
— Никаких документов нет, — ответил Страшила спокойно. — Я маргинал и… люмпен, правильно? — уточнил он у меня.
Я чуть за голову не схватилась… однако фактически возразить было нечего, и к тому же он повторял мои собственные слова… и подтвердила кивком, что да, правильно.
— А также экспатриант и автодидакт, — добавила я, улыбнувшись со всем доступным мне очарованием, и сообщила Страшиле углом рта: — Ещё раз где-то так представишься — придушу.
Крёстный посмотрел на меня.
— Вот давайте без нехороших комментариев, дядь Вадим, — предупредила я весело. — Это мой лучший друг, мой братик, я ему доверяю. Прошу любить и жаловать.
— Ладно, заходите, — сказал крёстный мрачно и, с силой оттолкнувшись локтями от двери, выпрямился.
Мы все втроём прошли в квартиру. Я повесила плащ на вешалку и принялась разуваться; Страшила замер у входа, как в почётном карауле.
— А боярыня твоя где — в церкви, что ли? — осведомилась я.
Крёстный зло улыбнулся, и я наконец поняла, почему он настолько на взводе.
— Ушла от меня боярыня, — произнёс он ядовито, и я прокляла свою неудачную остроту. — Родит, и разведёмся. Давно надо было, а я, дурак, не слушал.
— Сочувствую, — без особой искренности отозвалась я.
Крёстный тем временем снова мрачно окинул Страшилу взглядом.
— Ну и что ты за птица? — зловеще сказал он. — Где служил? В Петропавловске-Камчатском не был?
— Ну, дядь Вадим! — обиделась я. — Что, если вы на Камчатке служили, так и все тоже должны? То есть, скажем, абхазская пограничная служба уже не котируется?
— С такими бледными лицами с Абхазии не возвращаются, — резонно заметил крёстный.
— Из Абхазии, — педантично поправила я, и крёстный посмотрел на меня взглядом доброго каннибала, которого будущий ужин учит правильно сочетать специи с едой.
— Ты бы уж помолчала, Васильевна: ходишь по ночному городу с каким-то типом без документов.
Страшила стоически молчал, за что я была ему очень благодарна.
— Солдат ребёнка не обидит, — отозвалась я с глубоким убеждением.
— Конечно, если не увидит, — парировал крёстный.
— Циник вы, дядь Вадим.
— Васильевна, помолчи, сказал! — рявкнул крёстный и тут же явно разозлился на себя, что не сдержался и повысил голос (я, впрочем, нисколько не смутилась, так что он мог не волноваться). — Зовут-то тебя как?
— Страшила, — буднично ответил мой безыскусный боец.
«М-да, момент явно недоработан, — автоматически отметила я. — Надо было сочинить хоть какую-то легенду. Всеволод Владимирович Владимиров[3] — прозвучало бы лучше. Ну хорошо хоть не сказал, что у него нет имени».
— Час от часу не легче, — заметил крёстный после паузы. — А лет тебе сколько?
— Взрослые очень любят цифры, — процитировала я, лицемерно возведя очи к потолку. — Когда рассказываешь им, что у тебя появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном. Никогда они не скажут: «А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?» — нет, они спрашивают: «Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько зарабатывает его отец?» — и после этого воображают, что узнали человека.
— Ты, Васильевна, свою метафизику оставь для другого случая…
— Это Антуан де Сент-Экзюпери, а не метафизика.
— Мне до твоего Экзюпери… — отмахнулся крёстный. — Ты неоязычник, что ли?
— А это-то ты с чего взял? — искренне возмутилась я.