Крёстный вдруг вскочил.
— Васильевна, — произнёс он почти шёпотом. — Права ты, это ясно… Я пить совсем бросил, ты не думай… Я тебе вот что… Ты моего ребёнка крестить пойдёшь?
Я малость опешила:
— Крестить?! Я? Дядь Вадим, вы верьте, во что хотите, но я-то в персонифицированного христианского бога точно не верю! Нет, спасибо.
Крёстный тяжело вздохнул.
— Ей ребёнок этот не нужен, она бы аборт сделала, — объяснил он с какой-то незнакомой злой горечью. — Но мы с ней договорились, что воспитывать его я буду, а с неё даже алиментов никто не потребует.
— Ты будешь воспитывать?! — ошалело переспросила я, от удивления снова перейдя на «ты». — А ты уверен, что справишься, Румпельштильцхен? Думаешь, просто так на полсотни матерей-одиночек приходится только один одинокий отец? Ты вообще представляешь, что это такое, когда ребёнок не спит ночью, плачет, и нужно сидеть рядом с ним до утра, а утром ты уже не можешь заснуть, потому что у тебя другие биологические часы? Или ты думаешь, что малыш будет засыпать и есть, как оловянный солдатик — потому что пора? Есть и такие суперспокойные дети, но их мало. Или вот ты ушёл из комнаты, а он выпал из кроватки или залез на подоконник. Я, скажем, и из кроватки падала, её развинчивать пришлось из-за этого, и тумбочку тяжёлую на себя в детстве свалила, перелом ключицы был. И на подоконник обожала лазить, родители забивали окно гвоздями, чтобы я его, не дай бог, не открыла.
— Да знаю я, Васильевна, — нетерпеливо перебил меня крёстный. — Всё знаю — мне ж не впервой, я за Ксюшкой маленькой ухаживал. Мамашка работала, уставала, ей некогда было…
Младшая сестра Вадима Егоровича умерла от рака несколько лет назад, и крёстный запил по-чёрному. Мне пришлось выводить его из запоя трижды, так что, увидев, что беседы о вреде пьянства не приводят к нужному результату, я вызвала для верности из деревни его матушку. Старушка поколотила все бутылки о порог, потом заплакала, говоря, что дочери у неё уже нет, а скоро такими темпами не будет и сына; Вадим Егорович тоже заплакал, попросил у неё прощения и обещал больше не травить организм алкоголем, а пить в меру. Я, не удовольствовавшись этим обещанием, ездила к крёстному каждую неделю, чтобы проверить, не запил ли он снова, и чтобы он не чувствовал себя одиноким (и он всегда безумно радовался моему приезду). А потом Вадим Егорович женился, и мне стало неудобно навещать его, потому что его жёнушка ревновала его ко мне, а я не испытывала никакого желания видеть лишний раз эту дуру.
— А работать ты как собрался? Или ты на меня рассчитываешь, что я буду мотаться к тебе домой и помогать?
— Мотаться не надо, придумаю что-нибудь, — ответил крёстный без колебаний. — Мать поможет, я ей уже позвонил. Но она, хоть и бодрится, старенькая уже, сама понимаешь. Так вот просто… если со мной что случится — ты уж тогда не брось крестника… А то что с ним будет?
— Ну, дядь Вадим, хорошо же вы обо мне думаете, — сказала я осипшим от возмущения голосом. — Вы полагаете, что я без хоровода вокруг купели не позабочусь о вашем ребёнке? Фарс-то этот зачем? Я ведь не принадлежу к Русской православной церкви.
— Да сама подумай, Васильевна. Ты в суде, если что, как обосновывать будешь своё желание установить опекунство? А так скажешь, что крёстная, и вроде как уже есть повод. Если что, оскорбление чувств верующих пришьёшь, ты, аферистка, сумеешь.
— Я и так сумею, и в церковь мне для этого идти не нужно. В конце концов, как говорил апостол Павел в ареопаге, бог, сотворивший мир и всё, что в нём, не в рукотворённых храмах живёт. Нет, вы вправе желать окрестить ребёнка, но мне в этом участвовать будет непорядочно. Или мне спектакль перед священником разыгрывать, что я верующая?