— Да, я вот тоже как-то сложно учился читать… — иезуитски смиренным тоном покаялся Страшила.
Я не помнила, как училась читать: мама позаботилась об этом ещё в самом моём нежном возрасте. Страшиле, видимо, довелось учиться превращать буквы в слова немного позднее, но зато он не помнил, как его учили правильно располагать пальцы на рукояти меча. Я в третий раз за вечер процитировала про себя проклятое Jedem das Seine и разозлилась на себя.
— Вы просто не такие жизнеспособные, — наставительно объяснила я, воодушевлённая их смехом. — Чудакова там в самом начале пишет, ссылаясь на слова матушки Егора, что его ей принесли в палату в первый же день жизни — а всем остальным не принесли. Значит, мол, младенец сразу показал себя исключительно жизнеспособным, в отличие от остальных. Я как прочитала, подумала: а может, их в пропасть надо было сразу кинуть, как в Спарте, потому что они не такие жизнеспособные, как Егорка Гайдар?
Крёстный неожиданно для меня вдруг улыбнулся со странной нежностью.
— Ты когда должна была родиться, — сказал он задумчиво, — мы с Василием всю ночь под окнами роддома бегали. Он и себе, и мамашке твоей мобилы купил — редкость по тому времени невероятная! И он, главное, думал, что она ему сразу позвонит, а она как кисель, позвонила только наутро. — Я помнила, что родилась после полуночи, и фыркнула, представив себе состояние бати. — Сестра там ещё на ресепшене была стерва… А тут так вышло: на всю палату тебя одну к мамке и принесли — а она как раз одна во всей палате лежит и пошевелиться не может. А Ваське же тебя посмотреть хочется — страсть! И тебя одна из мамашек к окошку поднесла. Мы смотрим — в окне грудастая такая, роскошная деваха — и ты, значит; и она Ваське по его же мобильнику орёт: «Кому дитё приносят, тот не берёт, а кто и рад бы понянчить, так не приносят». И Василий стоит, ржёт, радостный такой…
Я чуть не ляпнула, что он не мог быть стопроцентно радостным, потому что мечтал о сыне, и не надо думать, что я об этом не знаю. Но голова у меня была занята немного не тем. Вообще рассказ крёстного вызвал у меня какую-то странную реакцию: как будто бы от того, что меня тоже единственную принесли в палату, моё отношение к бестактному пассажу Чудаковой смягчилось. «Ага, — подумала я с нарастающим бешенством, — вот она, подлая человеческая натура, о которой писал Достоевский! Так с этим бороться надо!»
— Ну и что? — мрачно спросила я крёстного.
Вадим Егорович зорко посмотрел на меня.
— Ничего, — сказал он так мягко, что я мигом взяла себя в руки. — Просто вспомнилось.
— Сколько у вас ещё таких лирических воспоминаний хранится в памяти? — хмыкнула я.
Крёстный победно хекнул.
— Мамашка у тебя боевая, — провозгласил он, подумав. — Я её… не ценил. Повезло Ваське. Я вот…
Он не договорил: в коридоре раздался совершенно жуткий низкий трезвон, от которого мы со Страшилой подскочили.
— Тихо, — хмыкнул крёстный с явным удовольствием, — это не ядерная война, а телефон. Я просто сплю крепко.
Он вышел в прихожую. Я глянула на часы — в такое время нормальные люди вообще-то уже и не звонят. Не отец ли мой догадался, куда я направилась? Я хотела крикнуть вслед крёстному, чтобы он, если там правда батя, не говорил ему, что мы здесь, но передумала.
Однако это был не батя.
— Анастасия Ра… Рафаэлловна, ну как вы? — донеслось из прихожей.
Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. В своё время на свадьбе крёстного мне на глаза попалась стопочка сложенных для чего-то паспортов. И в числе прочих лежал паспорт в жуткой золотисто-леопардовой обложке; все знали, что он принадлежит матери невесты. Мне очень хотелось узнать, как пишется её отчество: через две «л» (которые отчётливо слышались, когда тёща отрекомендовывалась) или всё-таки через одну, так что я из любви к науке незаметно сунула нос в этот паспорт. На деле же буквы «л» там не было вообще: по паспорту Анастасия Рафаэлловна оказалась Рафиковной. Я по секрету сообщила об этом родителям и крёстному, и с тех пор мой батя не мог слышать без смеха, как крёстный, сообщая нам по телефону о здоровье своей тёщи, называет её Рафаэлловной. А Вадим Егорович страшно ругался, боясь, что когда-нибудь случайно назовёт тёщу в лицо Рафиковной. Дура она у него, конечно: ну, Рафиком отца звали, и что? Имя как имя.