Ёлки-мигалки, это ж Рафиковна, он её в начале разговора назвал по имени-отчеству! Совсем из головы вылетело. Что ж она ему такое сказала?
Анастасия Рафаэлловна тем временем желала мне, как и крёстному, и по смерти быть не прощённой людьми и богом, и чтобы тело моё не рассыпалось во веки вечные. «О! так я никогда не умру! — ехидно отметила я про себя. — Либо из меня сделают второго Ленина. А она, судя по всему, придерживается греческой традиции, потому что там нетленность тела действительно считалась проклятием, а не признаком святости человека… в отличие от русской версии православия. Жаль, что об этом не знал Алёша Карамазов».
Я как-то видела древнюю книжечку Алмазова, где в рамках подробного описания обряда анафематствования приводился документ Собора Русской Церкви 1689 года, в котором проклинался какой-то бывший инок Сильвестр Медведев. Я вообще обожала тему церковных проклятий и отлучений, тому анафемку, а этого канонизируем: не оставим Создателя без ценных указаний, вдруг он перепутает и отпустит грехи кому не надо…
— Алаверды, — сухо вклинилась я в поток яростной речи. — Я Катерина Тихонова, внештатный помощник генпрокурора Чайки. Хочу вам заметить, что оскорбление — это умышленное унижение чести и достоинства…
— Это не оскорбление, а правда! — запальчиво перебила меня Анастасия Рафаэлловна.
— …чести и достоинства человека в неприличной форме, — отозвалась я голосом робота. — И пока ваши предположения относительно моего морального облика замечательно укладываются в это определение. Кстати, сообщаю вам, что телефон вашего зятя прослушивается, а все разговоры записываются. В том числе ваши реплики. Вы, я так понимаю, не знали? Отлично, вам теперь домашнее задание: отыскать вашу статью в Уголовном кодексе и найти хорошего адвоката. Очень хорошего.
На том конце провода настало напряжённое молчание. Я посмотрела на замолчавшего крёстного, который откинул голову назад, стукнувшись затылком о шкаф, и подумала, что совсем разучилась веселиться. Такой замечательный пранк, и объект того заслуживает, а на душе по-прежнему тоскливо…
— Анастасия Рафиковна, — сказала я вежливо, исполнив свою давнюю мечту — назвать её настоящим отчеством, сделав на нём ударение, — что вы хотели? Повторите, пожалуйста, то, что вы только что сказали Вадиму Егоровичу, мне тоже интересно.
Крёстный закрыл глаза; мне показалось, что он пытался дышать диафрагмой.
— Аборт Наташенька сделала, — злорадно сообщила Анастасия Рафаэлловна. — И правильно. А ты, дура, ещё не соглашалась! — крикнула она куда-то в пространство вне трубки. — Еле уговорила! Чего ревёшь-то? Он уже и нашёл какую-то, а тут поди-ка: роди и ему отдай. Других дур пусть поищет!
Я брезгливо закрыла глаза. Что за детский сад: одна не соглашалась, другая уговорила… Я могла бы понять, если бы Наташенька сама не захотела родить ребёнка от нелюбимого мужа. Но дать уговорить себя против собственной воли полоумной матери, которая из-за своей патологической ненависти к зятю сознательно отказалась иметь внука? Я смотрела на крёстного, замершего с застывшим взглядом, и сосредоточенно прикидывала: что бы такого сказать в трубку оскорбительного, расчётливо жестокого? Может, ответно проклясть их обеих?
Я никогда даже и не предполагала, что ребёнок мог быть для крёстного настолько важен. Но сомневалась, что он бы действительно выставил свою обожаемую жену из дома. Получается, она сама ушла, а Вадим Егорович сделал задевшее Анастасию Рафаэлловну предложение «роди и отдай», так, что ли?
Вот чего людям не живётся спокойно?
— Ну что ревёшь-то, глупая? — снова услышала я обращённую не ко мне фразу и стиснула трубку пальцами, искренне жалея, что не могу разломать её на части.
Ну какой, какой смысл проклинать этих дур? Я уже отчётливо различала сдавленный плач на другом конце провода. «Ведь твоей Наташеньке больше тридцати пяти, — мрачно подумала я. — Ладно я, у меня свои тараканы, я предпочту воспитывать приёмных детей. Но она-то хотела своих, она-то когда собирается иметь ребёнка?»
Плюс Наташенька как-то лично доказывала мне с пеной у рта, что аборт — это грех, а я непременно попаду в ад, раз допускаю для себя такой вариант в случае необходимости и по медицинским причинам: так уж если ты в это веришь, на кой чёрт делать то, от чего потом будет мучить совесть? Зачем тогда до этого в принципе доводить, средств контрацепции, что ли, мало? А вообще-то в век, когда люди летают в космос, когда возможности лежат буквально под ногами, под кончиками пальцев, стыдно должно быть барахтаться… в какой-то грязи!