Я позволила Страшиле поспать три часа, занимая себя возведением в квадрат двузначников, заканчивающихся на пятёрку; а когда их не осталось, принялась умножать двузначные числа на одиннадцать.
«Хорошо всё-таки живут воины-монахи: спят, пируют, в ус не дуют», — подумала я с завистью, глядя, как Страшила, заварив своего чудовищного настоя, вытаскивает из тумбочки нечто завёрнутое в салфетку, принесённое ранее с завтрака. Внешне оно напоминало кубдари.
— С чем?
— Обещали, что с форелью, — весело ответил Страшила.
«Тогда это не кубдари, а я не знаю что», — подумала я.
Мой боец откусил большой кусок форелевого пирога и блаженно закрыл глаза.
— Чревоугодие — это грех, — проворчала я, и он подавился.
— Дина, ну серьёзно! — возмутился Страшила, откашлявшись. — Весь аппетит сбиваешь.
— Так из зависти, — ехидно объяснила я. — Мне же тоже хотелось бы, а нельзя.
— Вообще-то зависть — тоже грех.
— Замолим, — заверила я его беззаботно, и он снова подавился.
Перекусив, Страшила привычно высыпал заварку в окно на головы случайным прохожим и ушёл мыть стакан. Потом приволок из ванной воды, щедро плеснул на витраж и небрежно протёр его тряпкой: я глядела на это непотребство, мотая на ус, как именно умные люди моют стёкла. Затем Страшила вытащил из-за шкафа длинную метлу и принялся сноровисто подметать пол, отодвигая кресла-матрацы. Эффективность этого занятия, впрочем, оставалась под вопросом: метла из прутьев явно проигрывала привычному мне венику из узбекистанского сорго.
— Круто метёшь, — одобрила я. — И шить наверняка тоже умеешь?
— Сшить что-то не смогу, — меланхолично открестился Страшила, — только если зашить или пришить пуговицу.
— У нас многие молодые люди и этого-то не умеют, — отозвалась я с грустью. — Некоторые приходят в армию и в первый раз в жизни видят иголку. Пуговицу пришить не могут, не то что там эмблему.
— А что тут сложного? — удивился Страшила.
— Эмблему сложно, потому что там надо по линейке отмеривать расстояние от надплечья и швов. Если не соответствует, то могут заставить пришивать заново. Или вот мне батя рассказывал про поднаплечники. Не знаю, принято ли их до сих пор регулярно отпарывать и свежие…
— Точно, наплечник, — произнёс вдруг Страшила, перебив меня. — Я же забыл его заказать. Погоди…
Он бросил метлу на пол и выбежал из комнаты: хорошо хоть, закрыл дверь на ключ. Я мысленно выгнула бровь. Ладно уж…
— Умница, что напомнила, — сказал Страшила, вернувшись.
— Обращайся.
Мой боец хладнокровно вымел пыль и еловые иголки за порог и запер дверь.
— А у нас говорят: не выметай сор из избы, — меланхолично сообщила я. — В том смысле, что не выноси семейные дрязги и пересуды из дома.
— Мудрая пословица, — одобрил Страшила и зевнул. — Там дежурный по этажу уберёт. Совершеннолетних это уже не касается.
— А почему ты сегодня не делал зарядку?
Страшила смущённо потёр левый висок правой рукой, чуть наклонив голову вперёд.
— Смотри, я предпочитаю упражнения делать вечером, перед ужином. А Цифра просто считает, что зарядку нужно делать утром, чтобы взбодриться.
— Получить заряд бодрости на целый день, — елейно добавила я.
— Но понимаешь, для него утро, как для меня вечер. Я, когда просыпаюсь, еле добираюсь до душа. Мне в таком состоянии тяжело заниматься всерьёз.
— Может, нам с тобой тогда лучше ходить в лабиринт в другое время? — предложила я. — Если тебе тяжело.
Страшила улыбнулся:
— Да нет, не волнуйся. То, что в лабиринте, это так, гимнастика. Я тебе честно скажу, — он понизил голос, — у меня просто нагрузка серьёзнее, чем у Цифры. Он упражнения делает через силу. Ему бы в книги зарыться, и больше ничего не надо. Только ему не говори, а то он обидится.
— Ты за кого меня принимаешь? — оскорбилась я. — Слушай, я не уверена, но, по-моему, мне крёстный говорил, что росту мышечной массы помогают как раз вечерние тренировки, а рельефа добиваются утренними. В смысле… э-эмм… жир сжигают утренними.