Я положила трубку, не сказав ни слова. Она пластмассово щёлкнула, как холостой выстрел, и меня передёрнуло.
Я ринулась было на кухню, чтобы принести крёстному воды, но телефон за моей спиной опять устрашающе зазвенел. Я на всякий случай подняла трубку — вдруг это кто-то ещё — но, услышав знакомые проклятия, снова шарахнула её на аппарат и для верности вырвала шнур.
— Так, выпей вот водички, — распорядилась я и мрачно понаблюдала, как Вадим Егорович пьёт, неловко двигая кадыком; если что, я была готова искать успокоительное и вызывать бригаду скорой помощи. — Где мобильник твой?
— Сломался вчера… Что ты там наплела ей насчёт телефона, аферистка?
— Что прослушивается?.. Да просто надоело слушать её проклятия.
Крёстный кивнул.
— Она же мне обещала, — непонимающе повторил он и потряс головой.
— А ты правда помощник генпрокурора? — тихо спросил меня Страшила.
— Ась? — не поняла я. — Нет, конечно, это я по приколу сказала! А люди верят, хотя книжки про Остапа Бендера все вроде читали.
Крёстный шумно вздохнул.
— Вот так, — сказал он зло, но на редкость спокойно, не слушая нас. — Вот тебя, Вадик, и окунули в помои… головой… неразумной. Раскатал губу… идиот. Ох, какой же идиот!.. — крикнул он вдруг злобно, схватившись за виски. — Знаешь что? — обратился он к Страшиле, который молча переводил взгляд с меня на Вадима Егоровича. — Ты ведь завтра уже… так вот вместе поедем.
И после этой знаменательной фразы он прошёл обратно в гостиную, рванул дверцу шкафа и выволок оттуда сумку. Судя по звуку, который она издала, тяжело плюхнувшись на пол, крёстный держал её набитой всем необходимым. Правильно, вот это я понимаю: а вдруг полетят металлические кальмары? Я готова была держать пари, что у него, как и у бати моего, имеется и схрон где-нибудь в лесу на просторах наших российских… Да; всё-таки и в неосвоенности нашей страны имеются плюсы для граждан. Действительно — попробуйте вырыть схрон где-нибудь в Лихтенштейне, так, чтобы никто не видел! Другое дело, что им там, наверное, в голову не приходит, что кому-то может быть нужен схрон…
«А нам приходит, — мрачно заметила себе я, — потому что исторический опыт показывает, что иногда складывается так, что не угадаешь. Хотя, с другой стороны, есть же анекдот, что ум позволяет русскому человеку выживать в условиях, где он мог бы просто жить…»
— Дядь Вадим, послушайте, давайте вы успокоитесь и утром с холодной головой примете решение…
— Не лезь, Васильевна, не твоего ума дело.
— Конечно, не моего! — накинулась на него я. — Только вот, если с вами что-то случится, как вы думаете, кто в этом будет виноват? Если бы я к вам моего бойца не потащила, вам бы даже мысль такая в голову не пришла.
— Ну значит, спился бы! — яростно крикнул крёстный. — Или повесился бы спьяну, как Генка ваш!
Я замерла. И он тоже. Под фамильярным «Генка» подразумевался мой дедушка, батин отец.
— Васильевна, ты себя не беспокой, — уже спокойно сказал крёстный. — Я бы и без вас туда поехал. Ещё в марте собирался. Не веришь? — он обернулся и улыбнулся, увидев вполне недвусмысленную гримасу недоверия на моём лице. — Мне Василий когда позвонил, что ты нашлась, я завещание на квартиру на тебя переоформил. Наташке только не сказал. И уехал бы, если бы о ребёнке не узнал… осточертело всё. Ну а теперь что уж… А ты радуйся. Видел я, как вы живёте… офицеры России. И фотки квартиры вашей новой видел.
Я пыталась осознать, что в голове у человека, который тайком от любимой жены пишет завещание на имя своей крёстной дочери и собирается ехать ни много ни мало — к чёрту на рога. И только тут до меня наконец дошёл смысл слов крёстного о завещании. И смысл этого его «радуйся». Благовестник хренов, Джибриль-Гавриил!
— Да вы что, — у меня от возмущения пропал голос, — вы меня никак с супружницей вашей перепутали? Я Иуда, что ли, за жилплощадь жизнь человеческую продать? Вы что, полагаете, я увечная или слабоумная и сама себе на квартиру не заработаю?
— Ты не бухти, — попросил крёстный, снова отворачиваясь. — Двушка в Москве на дороге не валяется. Ещё отказываться вздумала. Папашка твой вот не против.