— Да я бы тоже не против, — прошипела я, — только вот мне как-то не по нраву то, что вы сознательно укорачиваете свою жизнь и хотите заткнуть мне рот, подкупая жилплощадью! Даже не укорачиваете, а обрубаете! И ты хорош, боец! — я прислонилась к стене и окинула взглядом Страшилу и крёстного, чувствуя, что голос начинает звенеть от отчаяния. — Господи! Куда вас тянет, ненормальные? В чужой крови пальцы искупать хочется? Или самим голову сложить не терпится? Да вы понимаете ли, что делаете? Не понимаете вы ни черта! Белые, зелёные, золотопогонные… а голова у всех одна, как и у вас! Не с тем вы боретесь, подумайте о том, что у нас страна развалена! Бороться надо с бюрократией, с идиотизмом вечным, с равнодушием! С дураками и дорогами, с жуликами и ворами, с распилами и отмываниями, с разливами нефти и пожарами в тайге, а люди на Донбассе сами разберутся! — Они меня не слушали или делали вид, что не слышат. — Прекрасно. Делайте, что хотите. А если вас всё-таки убьют, на глаза мне даже не показывайтесь!
Крёстный улыбнулся — скорее оскалился.
— Ты, Васильевна, не нервничай, — посоветовал он, вытаскивая из шкафа какие-то документы в тёмно-карминовых обложках. — Что ты так? Раньше времени уж не хорони. Бог не выдаст, свинья не съест.
— Свинья не съест, — повторила я подчёркнуто спокойно. — Это не свиньи, дядь Вадим. Это люди. Такие же, как вы. И вообще то, что вы задумали, это уголовщина, участие в незаконных вооружённых формированиях на территории иностранного государства. — Я пожалела, что не запомнила номера статьи. — Да объясните мне, что вы там делать собираетесь? С кем воевать? Ну растолкуйте мне, я не понимаю! Мы же всю жизнь были одним народом! Ну хотят украинцы идти своим путём, пускай: прочтите им вслед стихотворение Бродского, и бог с ними! Будут у нас свобода, равенство, братство и благосостояние, так сами вернутся! Не надо эскалировать конфликт, надо его стараться гасить, тогда-то он и закончится; а из-за таких энтузиастов, как вы, он только разгорается!
— Васильевна, да уймись ты, — с досадой оборвал меня крёстный. — Ничего из-за нас не разгорается. И я ещё погляжу сегодня, что там за субчики.
— Поглядите, дядь Вадим, — благословила его я. — Поглядите… и если что — пошлите их к чёртовой матери!
Страшила с крёстным сумрачно переглянулись, и я поняла, что даже если они и пошлют этих субчиков, то найдут кого-то ещё или вообще обойдутся своими силами. В том, что у крёстного есть соответствующие возможности, я не сомневалась. По многим причинам.
Вадим Егорович, сидя на корточках, рылся в сумке. Я стиснула зубы и закрыла глаза. Почему они меня не слушают? Почему никто никогда меня не слушает?
— Давно я в «Маске» не бегал, — сказал крёстный не без ностальгии.
— В маске? — переспросила я. — Ты спецназовцем был? Или, может быть, исламистом?
Это была шутка, хотя я очень хорошо могла представить себе Вадима Егоровича в балаклаве и с его любимой «арафаткой» на голове — где-нибудь в его не менее любимой Палестине.
— Да нет же, в «Маске», — Вадим Егорович поводил рукой вокруг головы; я непонимающе моргнула. — Ну, шлем «Маска». В гараже сейчас лежит. 1-Щ. Тяжёлый, собака, он же с цельнометаллическим забралом — чтобы стекло не искажало обзор.
— В гараже, — механически повторила я и тяжело вздохнула. — С цельнометаллическим. Ясно. А что, вот эта штука так и называется — «забрало»? — я помахала рукой перед лицом.
— Ну а как её иначе назвать? — засмеялся Вадим Егорович.
Вот интересно, хоть у одного жителя Лихтенштейна лежит в гараже или сарае какой-нибудь шлем вроде этой самой «Маски»? Пари держу, что там максимум — ржавый рыцарский шлем с настоящим забралом. Для меня забрало оставалось чем-то из романов и документальных фильмов про рыцарей.
— Ещё и не такие названия есть, — сказал крёстный, словно отвечая на мои невысказанные мысли. — Вот когда сзади на шлем крепят защиту для шеи — так и называется бармица. Из кожзама делают, подслой там специальный, которого и в начале прошлого века не знали, а всё равно — бармица.
Я лицемерно посмеялась вместе с ним.
— Устала я от вас всех, — сказала я честно. — Чувствую себя никому не нужным спасателем из треугольника Карпмана. Бьюсь-бьюсь, а вам бы лишь в войнушки играть и сиротить чужих детей.
— Да Васильевна, кто сиротит? — разозлился крёстный. — На себя посмотри! Вы, бабы, вообще детей убиваете — тысячами, нерождённых ещё! Сажал бы за это!