— Аборт — это личное дело каждой женщины, — холодно возразила я. — И это, между прочим, сфера, в которую демократическое государство может вмешиваться, только помогая семьям и матерям-одиночкам — и относясь к ним по-человечески.
— Личное дело каждой женщины, — повторил крёстный сквозь зубы. — И с какого ж рожна в нашей стране это личное дело исключительно женщины?
— А чьё это должно быть дело — твоё?! — разъярилась я. — Своим здоровьем и, между прочим, жизнью рискует именно женщина; ты, что ли, будешь блевать и рвать промежность в родах, какое у тебя право за кого-то решать? И не вижу проблемы: у нас в стране полно тех, для кого аборт неприемлем по морально-этическим соображениям, надо — строй ячейку общества с ними. Я вот понимаю твои чувства… но и Наташеньку твою тоже понимаю. Нельзя требовать, чтобы женщина родила ребёнка от нелюбимого, прости, человека. Сам такую выбрал.
Крёстный тяжело вздохнул.
— Она на это согласилась, Васильевна, — сказал он мрачно. — Я уж и мотоцикл продал, чтоб деньги были. А может, она и сама бы что-то почувствовала… — Я взглянула на него, заподозрив по этой фразе, что он как раз и возлагал основные надежды на материнский инстинкт Наташеньки, который должен был внезапно проснуться; вот только у человека нет инстинктов… — Господи! — крикнул вдруг Вадим Егорович с яростью и вцепился себе в волосы. — Что ж за мода такая пошла? Почему раньше женились без любви и жили душа в душу? А ей-то что надо было, что?
Мне хотелось мягко спросить, уверен ли он, что это был его ребёнок, но мне было слишком противно. А потом я вдруг вспомнила, как Рафиковна назвала Вадимку по телефону прелюбодеем… и всё равно не стала ничего спрашивать, потому что это, во-первых, было не моё дело, а во-вторых, меня уже подташнивало от осознания, в какие адские узлы люди сами завязывают свою жизнь — и зачем?
На столе стоял хрустальный графин: я потянула носом и, убедившись, что это вода, налила немного прямо в крышку.
— Ещё вот выпей. Она, Вадимка, и сама не знает, что ей надо, потому и мечется. Да мы все такие: живём, а зачем — не ведаем. Только сам для себя и можешь придумать цель и смысл: никто тебе в этом не поможет, ни бог, ни чёрт.
— Бог есть, Васильевна, — с глубоким убеждением произнёс крёстный, отхлебнув. — Это точно.
— Ну есть так есть, — согласилась я. — Если это что-то меняет, то пусть будет. И сатана есть: как сделал что-то бесчестное, так к нему апеллируй, мол, бес попутал.
Крёстный с силой сжал голову ладонями и заскрипел зубами. Звук вышел преомерзительный.
— Так, дядь Вадим, а ну отставить! — разозлилась я. — Позиционируете себя как верующий — значит, терпите! Христос терпел и вам велел! Вы радоваться должны, что вам боженька ниспослал испытание. Подумаешь, убили ребёнка! Это ж классика. Все авраамические религии базируются на смерти детей, а то и на принесении их в жертву.
— Ты что-то не то сейчас говоришь, — хрипло произнёс крёстный.
— Ну как не то, дядь Вадим… — я налила в крышку ещё воды и устало сунула руки в карманы джинсов. — Авраам, Иов, сам Господь бог. Вы Библию-то читали, дядь Вадим?
— Евангелия читал.
— Так вы всё прочитайте перед тем, как позиционировать себя как верующего. И скажите, не кажутся ли вам извращенцами и психопатами большинство героев Ветхого завета. И даже если мы говорим именно о Евангелии… Вот называете себя христианином, а не можете выдержать такой малости. Стыдно: взрослый мужик, а ведёте себя, как подросток.
Я где-то читала, что Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского, ещё в детстве наставлял его: если человек верит в чертей, то это даже хорошо — чуть что, пугай чертями. Я сомневалась, что если даже князь действительно говорил что-то такое, то это могло остаться где-то в летописи, но придуманные автором наставления были подлинно хороши. А может, и правда говорил — это как раз в его стиле: человек он был хитрый и умный… а отравил его, по моему глубокому убеждению, Джованни Плано Карпини, а не оклеветанная ханша Туракина.
— Вот… спасибо, Васильевна, — отозвался наконец крёстный — то ли искренне, то ли иронично — и поднялся. — Привела в чувствие.
— В чувство, — поправила я для порядка.
Вадим Егорович безразлично махнул рукой и вышел.