Крёстный взвесил сумку на руке.
— Бог есть, Васильевна. А псалмы-то хорошие.
— Хорошие?!! — я полистала странички, ища псалом пятидесятый, и, разумеется, нашла: они с девяностым часто идут вместе. — Вот вы послушайте… «се бо, в беззакониях зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя»: вы какого чёрта так матушку свою кроете?! с какого это рожна она вас зачала в беззакониях и родила во грехе? Проститутка она у вас, что ли, а? да если бы — вдруг — и проститутка: настоящий Спаситель блудницу защищал и не осудил, а тут ребёнок так трактует собственную мать! Если моего ребёнка застукаю за чтением пятидесятого псалма, огребёт по полной. Вот так выносишь, родишь, чуть не сдохнув, а тебе в морду ткнут, что это, оказывается, беззаконие. «Я был зачат, как нужно, во грехе, в поту и нервах первой брачной ночи». Тьфу!
— Да ты не смотри на текст… помогает же, — возразил крёстный.
— А, так это магическая практика, чтение без вникания в смысл? — И эти люди называют нас поколением ЕГЭ и критикуют современную поп-музыку, мол, мы не видим очевидной бессмыслицы в текстах большинства хитов! — «Помогает»: обычная ошибка выжившего, мы не учитываем в расчётах тех, кто читал псалом и кому не помогло. А вообще-то в парадигме, которую вы мне предлагаете, есть и другая сила, которая тоже «помогает». И именно ей пристало радоваться благоуханию от сожжения жертвенных животных, клеймить людей несуществующим первородным грехом, виноватить их за зачатие и рождение. Что это за бог, у которого секс и появление ребёнка на свет — беззаконие, а? Думаете, этому богу правда нужен «дух сокрушён»? Вот тут на последних строчках написано, чего он на самом деле жаждет в качестве жертвы правды: тельцов и всесожжение! Вы вообще понимаете, кому молитесь?! Это — и есть сатанизм, готическая чушь от Антоши ЛаВея и рядом не стояла!
Страшила с крёстным смотрели на меня с некоторой опаской. Я поймала себя на том, что кричу в полный голос, и поспешно снизила количество децибелов.
— «Помогает», — зло повторила я. — То есть ради того чтобы выжить на войне, вы в молитве кроете свою матушку грешницей и ещё чёрт знает как. Изящно!
Я чуть не ляпнула сгоряча, что в таком-то контексте крёстному нужно радоваться, что его Наташенька ограничилась беззаконием зачатия и не довела дело до греха рождения, но вовремя прикусила язык. И вообще-то мне сразу же стало стыдно, что я так разоралась из-за какой-то чуши: что мне за дело до чужих верований? Значит, такой у крёстного механизм адаптации к беспределу вокруг, только на это и хватает ресурсов его психики. Отберу я у него этот механизм, магическую практику чтения псалмов — и что он будет делать? Снова обратится к бутылке?
— Вот вроде верите в Христа, — сказала я примирительно, — который не рычал на женщину, страдавшую кровотечением и прикоснувшуюся к нему; который расписывал фарисеям, что именно оскверняет человека, когда они ученикам его вменяли в вину, что они руки перед едой не помыли; и всё равно молитесь этой сексистской ветхозаветной мутью…
— Ладно, Васильевна, права ты… — Вадим Егорович отнял у меня молитвенник, вырвал оттуда псалмы вместе с предисловием и порвал в клочья; я ошалело смотрела на это. — И вправду гнусно, а я как-то и не замечал. А только знай, что Всевышний есть; и он не фраер, поверь.
— …может, и есть, — покорно согласилась я и без сил плюхнулась в кресло.
Я настолько привыкла к тому, что все игнорируют мои проповеди, что мне было не по себе от того, что их и впрямь приняли к сведению и незамедлительно предприняли настолько радикальные действия. Я указала себе, что новый опыт всегда некомфортен для лентяя-мозга, которому неохота строить свежие синаптические связи: поэтому-то мне и неуютно смотреть на обрывки бумаги на столе. С другой стороны, за этим столом сейчас щёлкал мышкой Страшила, чьё наличие на нашей грешной Земле до сих пор ставило меня в определённый тупик… И однако: я же говорила крёстному именно то, что думаю, и готова подписаться под своими словами? да! и в морду Яхве плюну, если вдруг встречу! потому что Яхве — такая же пародия на Всевышнего, как и Страшила, и даже хуже!
Крёстный тем временем хладнокровно поджёг обрывки, сложив их в пепельницу, которую держал для гостей: сам он не курил.
— Мамки наши — святые, — изрёк он с глубоким убеждением. — Моя вот: всю жизнь вкалывала за двоих, отец-то пил; домой без сил приползала, а всегда светлая была и радостная, как ангел. И нас труду учила: как подрос, значит, можешь ей с Ксюшкой помочь, прибраться, сготовить чего — всё мамке вздохнуть легче. Никто нас не спрашивал, хотим мы того или нет: надо! не умеешь — учись! сопли подобрал и пошёл! Так и нужно. И кто про мамок наших, тружениц, слово хамское скажет, кровавыми слюнями умоется.