— Мышечная масса — это, конечно, хорошо, но не главное, — объяснил Страшила. — Надо, чтобы мышцы и сухожилия были привычными к нагрузке. Иначе в бою тебя действительно надолго не хватит.
— Ты имеешь в виду, что здесь главное не сила, а выносливость? — уточнила я.
— Ага. А когда именно ты занимаешься — это вообще неважно. Мне лично удобнее, когда утром идут лёгкие нагрузки, а вечером — серьёзные.
— По-твоему, махание тяжёлым мечом с утра пораньше — это так себе, лёгкая нагрузка, разминочка?
— Ох, Дина, — не без удовольствия потянулся Страшила, — сразу видно, что ты никогда оружия в руках не держала. Знаешь, как приятно, легко и удобно работать хорошо сбалансированным двуручником? Который на каждое незаметное движение отзывается, и ты, держа его, уже даже не перемещаешься, а почти играешь центром тяжести? Не знаю, для меня это лёгкая нагрузка.
— Звучит лирически, — одобрила я. — И тебе что, совсем это не тяжело? Просто я всегда думала, что двуручник требует большой физической силы, а у вас-то не все культуристы.
— Главное, чтобы баланс был хороший, с правильно подобранным под тебя мечом даже ребёнок справится. И я же говорю: здесь нужна не столько физическая сила, сколько выносливость и тренированные сухожилия.
Страшила глянул на часы и зевнул:
— Начинать, что ли?
— Тебе же не будет мешать, если я посмотрю?
— Будет, — сказал Страшила грозно. — Поэтому я тебя сейчас положу под покрывало. Что ты ерунду какую спрашиваешь? Как ты можешь мне мешать?
Я хотела обидеться за «ерунду», но последняя фраза меня обезоружила. Нет, я понимала, конечно, что она всего лишь означает, что Страшила воспринимает меня как предмет. Ну а в конце концов, разве я сейчас не предмет? Такой же, как, скажем, обычный планшет, который, если разобраться, тоже вполне поюще-говорящий. Окей, Гугл!
Страшила скинул куртку.
— Больше всего меня раздражает то, что тут холодно, — проворчал он.
Я впервые заметила, что Страшила выполняет отжимания по-разному. Сначала у него кисти были расставлены чуть шире надплечий, потом он свёл их так, что у него соприкасались указательные и большие пальцы обеих рук. По-моему, это было сложнее, потому что он как-то более резко выжимал себя вверх и дольше задерживался в положении с распрямлёнными руками. «Да он же трицепсы напрягает», — вдруг дошло до меня, и я тут же засомневалась, что эти мышцы называются трицепсами. А затем Страшила широко развёл руки, чуть вывернув ладони наружу, и начал отжиматься, почти касаясь грудью пола. Я смотрела на него с обожанием, забыв, что собиралась считать, и пообещала себе начать вести подсчёты как-нибудь потом, когда научусь смотреть на это священнодействие без благоговения.
Страшила медленно опустился на согнутые руки и замер, видимо, отдыхая. Потом, выпрямившись, сел и закрыл глаза. Судя по всему, он восстанавливал дыхание.
— Я такого вообще никогда не видела, — честно сказала я.
— У тебя отец не отжимался, что ли? — удивился Страшила.
— Ну, иногда… — уклончиво ответила я. — Но обычно нет и точно не так долго; он, знаешь, уставал очень на службе. Но, кстати, он однажды мне показывал, как выполнять плиометрические упражнения. Это когда выжимаешь себя вверх рывком и делаешь хлопок в ладоши.
Страшила открыл глаза и посмотрел на меня с любопытством.
— Вот так? — он как-то неуловимо снова перетёк в стойку для отжиманий и воспроизвёл то, что я сказала.
У него, понятно, это вышло намного эффектнее и изящнее, чем у моего тяжёлого, уже с брюшком, бати. Но это-то было вполне объяснимо: заставить Страшилу сидеть целыми днями за письменным столом и возиться с бумагами, а вечером ещё и наливаться спиртным с бесчисленными земляками, друзьями и знакомыми — посмотрела бы я тогда на его фигуру и пластику.
— Ага. В точности.
— Сложно, — признал мой боец после ещё четырёх хлопков и с уважением посмотрел на меня; я через время и расстояние поблагодарила своего батю за то, что он показал мне эту полезную мульку.
— Слушай, а какая у тебя масса?
— Откуда ж я знаю-то? — рассмеялся Страшила. — Мне этого не сообщали никогда. Зачем самому знать, сколько ты весишь?