Это и есть мой долг? Убить мальчика, который дорог мне, как брат, пожертвовать им вместе с моей жалкой человечностью ради человечества в целом, точно зная, что оно меня не поймёт и осудит?
Ноут уже погас; я, не моргая, смотрела на своё отражение в чёрном экране и думала.
Я могу поехать с их весёлой компанией и попробовать контролировать ситуацию. Но как скоро Страшиле наскучат мои нравоучения и мой контроль? И если изменения в нём будут происходить постепенно, не пропущу ли я их замылившимся глазом? И напротив: что, если всего лишь несколько дней сделают ситуацию необратимой? Ведь он моментально обаял Вадимку, который был готов по стенке его размазать, когда только увидел…
Я могу остаться с ним в этой квартире, убить его, а потом признать вину и отсидеть, сколько положено по нашему законодательству. Больше и с Раскольникова не потребовали бы. Я могу убить его, даже если он решит сопротивляться; если я захочу убить Страшилу, ему никто не поможет. Хомо сапиенс я, в конце концов, или кто?
Лучше, правда, взять пятьдесят первую статью, потому что если я изложу полиции свои мотивы, то окажусь не в тюрьме, а в другом закрытом заведении. Впрочем, я там окажусь в любом случае: полагаю, это убийство будет последним, что я сделаю, находясь в здравом уме.
А сейчас-то я вообще в здравом уме?
Я вскочила и прижалась спиной к стене, пытаясь справиться с ужасом перед своими собственными реакциями.
Что же со мной произошло? Ведь ещё месяц назад я не могла заставить себя убить Страшилу даже во имя рациональности и перед лицом участи страшнее смерти. А теперь мне хватило странички из Википедии на арабском, чтобы всерьёз оценивать, не стоит ли избавиться от него превентивно… чтоб мне было спокойнее и спалось крепче?!
Только сейчас я отчётливо поняла, что в дихотомии Раскольникова пункты поменяли местами…
— Динка, ну ты скоро там? — нетерпеливо крикнул крёстный.
— Айн момент, — откликнулась я.
Страх. Страх не даёт мыслить здраво, и плюс меня торопят: считай, соблюдены все условия, чтобы принять неверное решение. А ведь я даже не могу точно сформулировать, что вызвало этот страх: он в целом перед незнакомым, чужим, непривычным; неслучайно триггером стал именно арабский язык, которого я вообще не знаю.
Как же мало надо, чтобы разумный вроде бы человек сконвертировал реакции по двоичному коду «свой — чужой»… не в силах даже внятно объяснить критерий отличия… И ведь называю себя трансгуманисткой: позорище… Откуда в моей голове в принципе взялась эта безумная дихотомия, что можно либо безответственно бездействовать, либо проявить ответственность и убить?
Или же я цепляюсь за свой трансгуманизм, потому что не хочу убивать Страшилу? И ищу благовидный предлог, чтобы не жертвовать им и моей личностью, не делать то, что в этой ситуации — действительно правильно?
На улице заорали пьяными голосами; я неожиданно для себя бросилась к окну и вгляделась сквозь давно не мытые стёкла. Фонари внизу светили ужасающе тускло, но я рассмотрела пару ужравшихся в хлам личностей, которые медленно шли по тротуару, пошатываясь, хватаясь друг за друга и выкрикивая что-то невнятное. Одного из алкашей вывернуло на асфальт, и я вцепилась в пыльную штору, чуть не оборвав её.
И ради таких вот оскотинившихся «своих», которых и сапиенсами-то не назовёшь, я хочу убить этого мальчика, лишь бы чего не вышло? чтоб мне крепче по ночам спалось, по выражению Воронихи? Ради им подобных, Пичушкиных, Гейдрихов и прочих я защищаю сложившийся статус-кво на Земле, словно мы на пике развития и нам некуда больше расти? А не хочу ли я засунуть свой подлый страх поглубже и подумать, как подобает разумному существу, куда бы нам дальше эволюционировать и как пристегнуть к этому умения Страшилы?
Где мой творческий подход, мать его природу?!