Крёстный немного смутился.
— А этот Перегудов всё равно дурак, — упрямо проворчал он.
— На себя посмотри! — закричала я, причём Вадим Егорович даже вздрогнул, а у ближайшей машины сработала сигнализация; я в ярости пнула её по шине, и она, к моему удивлению, испуганно затихла. — У тебя сознательности — море Каспийское! Тебе бы сейчас детей заводить и работать, а ты что делаешь, сознательный? Что ты со своей жизнью делаешь, а?
Страшила с крёстным притихли. Я, выплеснув раздражение, тоже замолчала, досадуя на свои расшатанные нервы: ору во весь голос, а люди вообще-то спят. Просто на самом деле, я обиделась за Перегудова: человеку девяносто лет, а он лучший специалист по Великобритании, пишет статьи. Да, забыла я его имя-отчество, потому как память девичья; но это ведь не повод называть его дураком.
— Ну вот, короче… — неловко сказал крёстный, с опаской посмотрев на меня. — Вы куда сейчас?
— Да мы не пропадём, — огрызнулась я. — Идите лучше. Идите — и я вам от всей души желаю, чтобы Анастасия Рафиковна сказала неправду. Хотя никто не знает, какой вариант для вас лучше. В долгосрочной перспективе. Вы позвоните мне тогда. А, у вас же телефон сломался…
— Да куплю сейчас новый, — отмахнулся Вадим Егорович. — Салоны ж круглосуточно работают. Симку захватил, переставлю.
— И матери тогда позвоните… если что. Я имею в виду, чтобы она не приезжала. А то вдруг вы забудете.
— Да! матери ещё… — каким-то незнакомым голосом произнёс крёстный и странно улыбнулся. — Хорошо… увидимся тогда.
— Только без фокусов и заветов дедушки Гены, окей? — настороженно предупредила я. — Не нравитесь вы мне что-то…
— Да не повешусь я в гараже, Васильевна, не беспокой себя, — усмехнулся Вадим Егорович. — Я ещё твоих детишек крестить пойду, если позовёшь.
— Ради вас, дядь Вадим, я в лоно Русской православной церкви вернусь.
— Ну, так-то уж не стоит… — хмыкнул крёстный. — Ты, Васильевна, просто знай… Бог есть.
Я мрачно посмотрела на Страшилу; он отвёл взгляд. Я немного подумала и решила, что всё-таки нужно попробовать.
Если человек верит в чертей — чуть что, пугай чертями.
— Вадимка, — сказала я, обняв крёстного, — так если бог есть, то врагов-то надо любить и прощать. И вообще-то это несложно, когда пробуешь понять их мотивы, их тогда и врагами считать стыдно. А ещё это значит, что их нельзя убивать. Ты вот мне говоришь, что бог есть, а поступаешь так, как если бы его не было. К чёрту РПЦ, она любую войну благословит; лично ты покажи мне, что правда веришь: прости жену с тёщей и не езди больше по своим поганым горячим точкам. Обещаю тогда уверовать. А?
Вадим Егорович смущённо засмеялся и попытался отстраниться, но я сцепила за его спиной руки в замок и вывернула их ладонями наружу.
— Не вырвешься, — заверила я его ехидно. — Ну, верующий, говори, на что ты готов ради своего бога? Или он так, сбоку припёка, вещь сама по себе, как по Канту? А, Вадимка? В ад ведь попадёшь и на помойку огненную. Стоят этого твои дурные бабы и войнушка?
Крёстный тяжело вздохнул.
— Этим-то… — он некоторое время подбирал слово, а потом махнул рукой. — Бог им судья. Если и правда, может, так оно и лучше… вдруг что — в детдоме бы оказался. Но ты меня, Васильевна, уже не перевоспитаешь. Может, в монахи к старости уйду, грехи буду замаливать.
— Вот убьют тебя там, и ничего не замолишь, — возразила я. — А ты в курсе, Вадимка, что по вашей парадигме будешь отвечать за мою душу перед боженькой? Это побочный эффект таинства, которое ты считаешь обрядом. Ты ведь и мою душу сейчас губишь. Твои поступки-то доказывают, что бога нет, лучше любого диалектического материализма.
— Ты на меня не смотри, — смиренно попросил Вадим Егорович, и я с досадой расцепила руки, поняв, что все мои аргументы пролетят мимо. — Слаб человек и грешен: природа его такая. А ты ж молоденькая, в вас, молодых, вся надежда наша…
— Никакой надежды, — твёрдо заверила я. — Окажемся с тобой в аду в соседних ячейках, и я тебе буду припоминать, как в прекрасную апрельскую ночь ты не дал мне уверовать и спастись.
— Бог милостив, на мне одном этот грех будет, — со вздохом отозвался крёстный, а потом вдруг сам обнял меня и крепко поцеловал в макушку. — Я ведь понимаю, зачем ты всё это говоришь, аферистка. А бог точно есть — и он твою доброту тебе зачтёт.