Вот прав был Момус: жаль, что у человека в груди нет прозрачного окошечка, чтобы можно было посмотреть и убедиться в искренности собеседника…
— Я этого не делал, — с каким-то надломом произнёс Страшила; я стояла, мрачно соображая. — За что мне это всё, ведь я же никогда не желал ничего подобного!
— Подожди, я думаю, — огрызнулась я. — Я тебе верю, просто не мешай пока.
Вообще-то Щуке он тоже вот так отчаянно крикнул, что у меня нет души, что я не живая. И если уж на то пошло, у эмбриона-то души точно нет… наверное… я и сама его убийство не считаю чем-то недопустимым…
Я всё равно не верила, что мой боец способен на что-то подобное, это уж скорее амплуа его матушки: ведь манипулировала же она моей запальчивостью, любовью и душевными травмами, чтобы привести Страшилу на Землю. Неужели то, что я решила познакомить его с Вадимом Егоровичем, привело к тому, что моего крёстного затянуло в эту мельницу, попутно отобрав жизнь у его нерождённого ребёнка в качестве самого очевидного стимула?
Страшила резко вырвался.
— Я этого не делал, — повторил он, весь побелев, и уставился на меня с отчаянной решимостью. — Я никогда не смогу тебе солгать.
Мне не хватило мозгов понять, что он задумал, поэтому-то я и не догадалась схватить его за руку, перед тем как он перекрестился.
Наверное, я всё-таки сомневалась, что вся изложенная Страшилой весёлая история его рождения (да ещё и пересказ слов Лады) — правда, потому что когда у него над головой моргнул свет, у меня волосы буквально встали дыбом на голове. А может, это был эффект от статического электричества?
Господи, да какое это нахрен электричество?!
— Да что стало с этим идиотским миром? — заорала я в ярости и затрясла Страшилу за плечи, а потом схватила его за руки, пока он ещё чего-то не выкинул. — Что с ним стало, мать вашу гравитацию, почему везде, куда ни плюнь, какая-то сверхъестественная мерзость? Верните мне обратно мою нормальную Землю!
— Я этого не делал, — повторил мой боец, как заведённый.
— Да я верю тебе, сказала ведь по-русски! Совсем ошалел, я же тебе запретила всю эту крестозвёздную хрень, пока не повзрослеешь и не поумнеешь!!
Я заметила, что Страшила шатается и дрожит, как от озноба. Мать его ведьму, сколько он там потратил своей жизненной силы? Кто в него вообще верит-то, кроме меня и, может, Вадимки… и, может, тех парней, если они, конечно, в курсе?
— Иди сюда! — я чуть ли не за шиворот подволокла его к скамейке и усадила; внутри сумки недовольно звякнули консервные банки. — Не смей больше так делать без моего разрешения, понятно? Не смей, я тебе запрещаю! Придурок ты конченый!
— А так намного легче, когда точно знаешь, что не можешь сознательно солгать, — сказал Страшила белыми губами, закрыв глаза; я подумала, что, возможно, свободная воля человека способна переломить и такое вот ограничение, но сейчас по лицу моего бойца было отчётливо видно, что он говорит искренне. — Дважды два — четыре… а иногда бывает пять или три, по каким-то дням недели, как ты когда-то рассказывала…
Я с ужасом вспомнила, что наплела ему той чуши Юлии Латыниной про подход харитов, а этот монстр, конечно, запомнил и поверил; кажется, Земле крышка — и, как всегда предсказывал мой крёстный, из-за либералов. Вот изменит Страшила парочку констант — и Вселенная схлопнется.
Но получается, его самоограничение не поможет протестировать утверждения на абсолютную истинность-ложность: он выдаст то, во что сам верит. Эх, а можно было бы, задавая и последовательно сужая границы суждений, добраться до каких-нибудь пока что неизвестных истин…
— А планета всё равно — сфероид, если не брать погрешность рельефа, — продолжал мой боец, — и я этого не делал, я никогда бы не смог убить ребёнка, ни за что на свете.
— Вот не зарекайся! — взъярилась я. — Не ставь себя в такие дурацкие рамки, человек заранее не знает, на что он способен! Это тебе сейчас так кажется, что не смог бы: а если ради своей любимой матушки, а? Или ради меня?
— Ради тебя? — переспросил Страшила. — Ради тебя, наверное, смог бы… — и он разразился абсолютно безумным смехом.
У меня было чувство, что мне лучше всего взять и действительно убить его, пока он не натворил тут дел; и ни за что, ни за какие коврижки не давать больше своего добровольного согласия на то, чтобы его вернуть.