Я смотрела на него с ужасом.
У меня было чувство, что всё вокруг толкает меня на путь какого-то Тараса Бульбы, а я зачем-то сдуру упираюсь… и действительно, потеряв уже ориентир, не могу решить, как мне правильно поступить… правда, что ли, наступить себе на горло и дать Страшиле умереть… но ведь он же не умрёт окончательно, эта стерва ему не позволит! Он просто не понимает, на что хочет себя обречь!
— Не смей сдаваться! Если уж идея была от меня, я в тебя такое пораженчество не вкладывала! Я верю в человека, а ты мою веру сейчас предаёшь! Тебе стыдно должно быть, ты своим поведением позоришь меня и мои убеждения!
Или же я неосознанно вложила в Страшилу именно это? Может, это — моё представление о нём лично и о людях вообще? Может, вялая конформность моего отца, который молча смотрел, как я отбиваю его от алкашей, и душевная слабость «ветеранов стычки в курятнике», выплакивавших за рюмкой свой посттравматический синдром, вылились в моё превратное представление о мужчинах как о детях, которых нужно защищать, перетекли в Страшилу, сложились в более устойчивые синаптические связи, которые он теперь не в силах побороть?
Ведь даже наверху, сидя у гаснущего ноута, я думала лишь о тех, кто не умеет брать на себя ответственность или вообще утратил человеческий облик…
Да нет, чёрт возьми, не может такого быть, я же действительно верю в человека, я знаю огромное количество людей обоих полов, которые дадут мне фору, начиная с того же Элиезера Юдковского!
Мой боец пытался отнять руки, но я вцепилась ему в запястья с отчаянием утопающего — откуда только силы взялись…
— Так будет лучше, Дина, — тихо произнёс Страшила. — Я понимаю, ты ко мне привыкла… и я тебя полюбил… но так будет лучше. Ты, видишь ли, выбрала ранее корзину А и не хочешь производить переоценку…
— Да ты кто такой, сопляк, чтобы учить меня делать выбор? — сказала я, едва сдерживаясь. — Я, в отличие от тебя, знаю, когда менять выбор можно, нужно и выгодно. И знаю, какие рубежи сдавать нельзя, иначе перестанешь уважать сам себя. И ты меня не убедишь, что кого-то допустимо убить для профилактики за выбор, который он потенциально способен сделать.
Хорошо, что Страшила не может читать мысли и не ткнёт мне в лицо мои же сомнения, одолевавшие меня четверть часа назад.
— Ты просто не хочешь признать, что кого-то в принципе допустимо убить, — сказал Страшила. — Хотя знаешь, что и такое случается — как в твоей задачке с вагонеткой. Иногда необходимо убить одного, чтобы спасти многих.
— Ты мне не тычь эти дебильные задачки! — взвилась я; как только он озвучил эту дилемму вслух, мне показалось просто оскорбительным, что я могла столько ломать над ней голову всерьёз. — Если б человек, которого заставили делать выбор, включил мозги и осмотрелся, то увидел бы, что рядом с ним лежит мешок песка, которым эту вагонетку можно остановить! Позвонил бы диспетчеру по железной дороге, запрыгнул бы в вагонетку на ходу и нажал тормоз! Ничего смешного, на адреналине и не то совершишь! А ты ведь даже не вагонетка, боец! Ты снова, как тогда на втором трибунале, кидаешь меня в эту проклятую задачу, но ты не вагонетка, у тебя есть свобода выбора, ты можешь остановиться, можешь сам выбрать путь! Да если б у тебя не было силы воли противиться приказам, я бы тебя убедила сломать меня на Покрове!
В это время фонарь над нами мигнул и погас. Ничего удивительного в этом не было, мы, в конце концов, в России, но у меня возникло чувство, что это как минимум Дамблдор клацнул делюминатором; и в этой гнетущей темноте сердце моё сжалось от какого-то первобытного страха. Мой боец как-то странно засмеялся, словно бы уже сошёл с ума.
— Прямо «Исчезновение на Седьмой улице»… дрянь фильм, — процедила я сквозь зубы и, удерживая одной рукой запястье Страшилы, второй злобно включила фонарик на телефоне, а потом поводила им из стороны в сторону, с липким омерзительным страхом ожидая, что луч выхватит в этой тьме какое-нибудь членистоногое чудовище с оскаленной пастью…
И от качающегося конуса света у меня случилось дежавю: я вспомнила, как этим самым фонариком проверяла, не расплывётся ли чёрный туф в майнкрафтовскую текстуру… а потом увидела Катаракту…
Вот ему-то наверняка было страшно — по объективным причинам. А я что, не могу совладать с иррациональным страхом темноты, как пятилетний ребёнок? Пусть сороки говорят, пусть появляются дымозавры, пусть у людей над головой возникает свечение — я в Москве, в конце концов, в XXI веке! Это мой родной дом, и пошло оно всё к чёрту!