— Забавная шутка, хоть и не новая, — одобрил Катаракта и усмехнулся в ответ на моё виноватое мяуканье. — Ничего.
— Да ты не можешь быть настолько адекватным, — сказала я жалобно; магистр с иронией склонил голову набок. — И настолько… настолько человеком… и я не про внешний облик.
Антропоморфным, если разобраться, ему тоже не положено быть; но не в век аватарок и игровых персонажей зацикливаться на внешнем виде. Да и наружность ему стопроцентно подбирала я: вряд ли на свете найдётся второй такой псих, способный облачить Дага Хаммаршёльда в русско-монгольский куяк.
— Почему не могу? — с любопытством спросил Катаракта.
— Потому что это моя проективная идентификация — что ты такой, — мяукнула я в отчаянии. — А вообще ты же типа абсолютно свободный — значит, свободен и быть психом. И скотом, извини меня. И ущербные души творить для развлечения. А потом проклинать их за то, что они делают из-за этой ущербности.
Я невольно вспомнила, как он крикнул с яростью, что вправе делать в своём ордене, что пожелает; но он же ни разу при мне не злоупотребил этим правом; хотя ведь технически-то способен, если вздумается… Я уже сама не могла понять, чего добиваюсь, почему мне страшно поверить тому, что я ясно чувствую; может, потому что если кто и может действительно сломать меня, так это он, если окажется не таким, как я о нём думаю… а он ведь и впрямь не обязан соответствовать моим ожиданиям…
Вот я же сейчас доиграюсь со своими сомнениями, и он пошлёт меня куда подальше, к предвечному хаосу, как тех местных, и тогда я точно умру: я ведь знаю, что просто не могу без него жить…
— Отчего меня должна прельщать свобода скотского состояния, которая не прельщает и тебя? — очень мягко произнёс Катаракта.
— Потому что человечность для сущности твоего порядка — это нонсенс, — проворчала я и хлюпнула носом. — Да и объективно, вот без осуждения, некоторых-то собратьев моих по таксону эта свобода прельщает: значит, в теории может прельстить и тебя.
— Что ж теперь, убить меня за эту теорию? — поинтересовался Катаракта с усмешкой.
— Нет, убивать-то точно никого не надо, даже тебя… в смысле, особенно тебя…
Я вдруг вспомнила беспредельный ужас, который ощутила, когда смотрела на него и думала, что он мёртв. Может, я тогда на самом деле-то и поняла, что вижу, но защитный барьер моего разума не дал мне это осознать, и хорошо: и так чуть с ума не сошла. Да наплевать на всё, ведь вообще-то я точно знаю, что он вменяемый: в конце концов, я не просто так его люблю…
— Щука, — взмолилась я, чувствуя, что меня начинает бить нервная дрожь, — если это какой-то розыгрыш, какая-то… замануха… вот ради всего святого скажи мне сейчас. Потому что если меня подманивают на свет… знаешь, как рыбы-удильщики, которые специально живут во тьме для контраста… если ты на самом деле окажешься такой же, как они… мне кажется, я умру. Ты вот, может, потому со мной такой ласковый, что я ещё могу сорваться с крючка; а я так-то видела, что вы своих спокойно и сжигаете. Хотя вообще-то не понимаю, зачем я тебе сдалась, если тебе даже вера моя без надобности.
Если честно, мне уже было тошно от своей недоверчивой человеческой натуры: сама же позвала на помощь, никто меня не тянул за язык; откликнулись, отвечают, смотрят с любовью, а я всё равно ищу какое-то второе дно. Вот про таких сволочей, как я, магистр и говорил: «благодарности от вас не дождёшься». Но просто будь я на его месте, давно б уже властью своей, как говорится, размазала бы ту же Ладу по асфальту за всё хорошее… а ещё провела бы геноцид туберкулёзной палочке и куче латинских названий… да и уж точно не тратила бы время на умников типа меня, которые ещё и сомнения свои высказывают в глаза…
Катаракта сочувственно смотрел на меня, а потом вдруг улыбнулся.
— Не бойся, маленькая, — сказал он с силой, и у меня внутри что-то оборвалось, потому что я не могла не верить его голосу, — не бойся, я тебя не предам, слышишь? Ты — часть меня, ты — моё дитя; ты просто не понимаешь пока всего, но поймёшь, обещаю. Я даю выбор, а не отнимаю; ты же ощущала это, решив вручить мне власть; я вам подарил свободу от предопределения и уже выкупил вас у смерти. Я вечно побеждаю её и знаю, что выиграю; и ты об этом не пожалеешь, если будешь стремиться к тому же, что и сейчас.
У меня было чувство, что само сердце сделалось каким-то ватным, словно бы не могло выдержать настолько безусловной любви и благодарности к нему за то, что он есть — и именно такой.