— Я тебя люблю, — сказала я сквозь слёзы; я видела, что он и так это понимает, поэтому и улыбается, и всё равно не могла молчать, — я тебя безумно люблю, спасибо тебе… мне кажется, я сейчас умру от этой любви. Это правда какой-то сон; может, я уже сошла с ума, да и наплевать.
Всё равно не больно-то у меня ума, раз я ухитрилась не узнать его хотя бы во второй раз, когда Лада отправляла меня на Покров через тот портал. Поэтому-то, наверное, она так и угорала, а вовсе не из-за срезавшейся пряди: на её месте я бы тоже помирала со смеху при виде подобного идиотизма.
И ведь я всегда чувствовала, что он мне нужен, что я просто жить без него не могу, и даже признавала это, издеваясь над собой же за эту слабость: вот как можно обладать настолько жуткой духовной слепотой и глухотой, чтобы не распознать то, что тебе дают и чего ты на самом деле жаждешь? Ведь Катаракта с такой же вот улыбкой общался со мной ещё до посвящения Страшилы: и даже намекнул, что может дать мне то, чего я ищу, надо только попросить; впрочем, если б он тогда и сказал прямым текстом, как есть, я бы ему всё равно не поверила. А если бы и поверила, наверняка бы просто облаяла. Вот как ему не лень было столько времени на меня тратить!
Я вдруг с ужасом вспомнила, как с тринадцати лет последовательно крыла по-всякому и самого Творца, и, между прочим, святого духа; а я вообще-то помню и тогда помнила, что хула на духа святого тем и уникальна, что не простится человекам «ни в сем веке, ни в будущем», поэтому-то я её и использовала, чтобы сознательно закрыть себе путь к настолько убогому спасению, если оно вдруг и есть. Да чёрт бы со мной, а если мне кто-то поверил, ведь я же излагала свои воззрения и убеждения каждому, кто соглашался слушать, примерно как мой любимый конспиролог: их словно бы выдавливали наружу боль и обида, что Создателя, в которого я так верила, на самом деле нет?
— Я это исправлю, — беспомощно пообещала я Катаракте. — Вот действительно, скотство просить за такое прощения, если из-за моих слов кто-то стал дальше от тебя. Я так-то знала прекрасно, что делаю: можешь просто сказать, поверил ли мне кто-то, чтобы я с ним пообщалась на эту тему отдельно? — Тут меня буквально приморозило к месту, потому что я представила, что этот кто-то успел умереть… и из-за меня… но Катаракта, к счастью, покачал головой и вдруг улыбнулся со странной мягкостью; я невольно вытерла холодный пот. — Слава богу… то есть… Это хорошо. То есть…
Я едва ли не впервые в жизни совершенно не представляла, что теперь делать, и меня мутило от этого ощущения; я видела, что Щука смотрит на меня всё с той же лаской, и не могла понять, чего он хочет. И вообще-то у меня начиналась реальная паника, потому что я прекрасно сознавала, что всем своим существом жажду хотя бы просто этого ласкового взгляда, но не знаю, как мне его сохранить и возможно ли такое в принципе. Может, это всё — какое-то издевательство специально для убеждённых атеистов, чтобы они видели воочию, что потеряли. На кой чёрт в аду пламя, вполне достаточно того, что там нет Щуки и надежды увидеть его снова. Хотя, может, он ждёт, что я встану перед ним на колени, как он когда-то перед Страшилой ради меня? В храмах-то люди опускаются перед богом на колени только так… но это, во-первых, было одной из причин, по которым я ушла от религии, а во-вторых, я прямо физически ощутила, как при мысли об этом у меня задеревенели все суставы, как когда я пробовала просить в подарок еду в электричке.
Ни хрена себе у меня гордыни, я, пожалуй, и дьяволу фору дам…
Да так и есть, пожалуй. Та же Ворониха вымолила бы прощение на раз-два, ей никакие тормоза в этом плане не помешают; она вон, прося о пощаде, соколу моему и сапоги целовать была готова. Если б надо было просить о милости для кого-то другого, может, я и переломила бы свою чёртову гордость, а для себя — нет, лучше умереть. Причём умирать мне не хотелось, да и от одной мысли, что я рискую никогда уже не увидеть Щуку, во мне что-то отчаянно кричало; но при этом я ощущала, что не способна шевельнуться, разве что ещё больше выпрямилась.
Я чувствовала, что задыхаюсь: мне казалось, что всё это — какая-то изощрённая ловушка, в которую я поймала саму себя. Я сознательно кормила свою гордость всю жизнь, она не давала мне усомниться в себе и практически ни разу не подвела меня; и никогда бы я не подумала, что настанет момент, когда мне окажется не под силу справиться с ней.
Притом и сама Ворониха-то ехидно уличала меня в гордыне; наверное, это можно как-то определить по внешнему виду стали? или она это поняла, просто общаясь со мной? а какая мне теперь, впрочем, разница… Я не смогла удержать кривой усмешки: Ворониха может спастись, а я — нет… наверное, это справедливо, не хрен было считать себя лучше неё…