Катаракта наблюдал за мной с сочувственной улыбкой.
— Не ломай себя, девочка, — сказал он спокойно. — Мне это не нужно: я и так вижу, что ты раскаиваешься.
— Просто я, наверное, несмотря ни на что, хотела, чтобы ты существовал, — мрачно объяснила я. — Поэтому и говорила всё это. А иначе, извини, плюнула бы и забыла, как про Деда Мороза. Не знаю, уловил ли ты мою логику, но мне правда жаль. Мне больно даже вспоминать свои слова… я ведь тебя действительно люблю.
Примерно той же мотивацией я объясняла Страшиле в лодке выдвинутое мною на трибунале предложение помучить его как следует; м-да, некоторые люди и ненавидеть-то не умеют так, как я — «любить»: без кавычек и не скажешь. И однако я видела, что Щука понимает, что я хочу выразить.
— Ты бы на моём месте простила? — спросил он мягко.
У меня перехватило горло, когда я хотела ответить. Я-то прекрасно сознавала, почему оскорбляла персонально его: потому что не могла поверить ни в то, что он именно такой, как про него написали, ни в то, что возможна настолько чудовищная и масштабная ложь. Прав был тот мужик в «Бардаке», не годится подобным мне примазываться к истинным атеистам — ведь я была неспособна стереть Абсолют и тоску по нему из своей картины мира; и даже все мои атеистические выступления по сути имели цель спровоцировать его отозваться, если он есть, потому что нельзя же терпеть такие богохульства. Но у меня язык бы не повернулся оправдывать себя подобными детскими мотивами; то и обидно, что я не поняла сразу, где очевидная ложь, а для этого не надо быть семи пядей во лбу, и уж моего разума на это хватило бы, отнесись я к вопросу с чуть большей вдумчивостью. А я, вынеся ветхозаветному монстру вполне однозначный вердикт, почему-то решила, что вменяемого Творца в принципе нет на свете.
Я не могла заставить себя заговорить, у меня было чувство, что Щука остаётся передо мной, лишь пока ждёт ответа… но не будет же он ждать его вечно. Мне было страшно даже моргнуть: вдруг он возьмёт и исчезнет за это мгновение, и я больше никогда его не увижу. У меня в ушах звучали проклятия Анастасии Рафиковны, сулившей мне и после смерти не получить ни от кого прощения: права, что ли, была эта ведьма? Я вспомнила свои собственные наставления Ладе; может, если прямо попросить, то… да только ведь это же беспредел, нельзя творить абсолютную дичь, зная о последствиях, а потом просто взять и попросить прощения! Мне вдруг показалось, что я поняла бедного Корягу: ну реально должно быть какое-то воздаяние за то, что ты делаешь… но не такое, не вечное отлучение от того, кого любишь больше жизни! Теперь-то я ясно понимала суть моего чувства к Щуке, которое не могла распознать ранее, любовь сотворённого — к сотворившему, части — к целому, ощущение причастности к его природе. Как можно было не угадать причину неизъяснимого восторга, охватившего меня, когда я увидела его впервые? Тогда я списала это на сходство с молодым Хаммаршёльдом, но сейчас подозревала, что само сходство было производной от моего восторга, а не его причиной. Может, именно так я и вижу Щуку — благородным ооновцем? Это — моя проективная идентификация?
Катаракта внимательно смотрел на меня, и я подумала, что с моей стороны как-то низко молчать, тратя его время: ведь когда я оскорбляла его, меня ничего не останавливало.
— Я думаю, что человек должен отвечать за свои слова и поступки, — сказала я шёпотом, — но никто не заслуживает расплачиваться за них вечно, не имея надежды, что бы он ни совершил. Если ты ждёшь прямого ответа… лично я на дураков вроде себя и не обижалась бы. Пожалуйста, не уходи, скажи, что мне сделать, чтобы ты меня простил… потому что я не могу без тебя жить.
— Если ты прощаешь другим, — произнёс он словно бы мне на ухо, — как я могу не простить тебе?
Я растерянно взглянула на него: в словах Щуки мне почудился упрёк, словно бы я оценивала его способность прощать ниже, чем свою собственную. Но я по глазам его увидела, что он подразумевает именно то, что говорит, и до меня наконец дошёл буквальный смысл того, что я вообще-то знала чуть ли не наизусть. А потом мой разум, как вспышкой молнии, озарило понимание сути этого смысла — и сразу ушло; и это было очень хорошо, что оно ушло, потому что меня и так слегка затрясло даже от этого мига; у меня возникло смутное ощущение, что там было что-то про влияние наблюдателя и теорию игр, и, наверное, если бы я ясно осознала всё, то точно бы рехнулась. Это было отчасти сродни тому, чтобы видеть одновременно сразу оба изображения, зашитые в обратимой фигуре: в принципе, выполнимо, если расфокусировать взгляд, так ведь это со зрительными иллюзиями всё ясно, а вот что нужно расфокусировать в мозгу? И стоит ли это делать, пусть даже мне наверняка уже можно диагностировать шизофрению по земным меркам?