У меня было чувство, что, возможно, если бы я не понимала так хорошо эту кристально ясную суть, то мне удалось бы отделаться полумерной верой. Крестят же люди детей, считая, что утопили в купели сатану, читают акафисты во время допросов с пристрастием и привычно восклицают, что Христос воскрес, не задумываясь об истинном смысле своих слов. Хорошо им, вот они точно, как дети; а я дорылась до правды и растерянно смотрю ей в лицо, не зная, стоит ли её принимать.
И пусть ясно, что человек, как ехидствовал Воланд у Булгакова, смертен и иногда внезапно смертен; и возможно, весь контроль над своей жизнью, который я не хочу отдавать, это только иллюзия; и Катаракта уж наверное знает, как лучше, я так-то убедилась в его здравомыслии; но всё во мне сопротивлялось тому, чтобы исполнять вслепую чью-то волю, пусть даже я и люблю этого кого-то больше жизни. Я уставилась на Катаракту, словно бы пытаясь разглядеть его собственную душу сквозь хаммаршёльдовский облик; на Покрове я уже не решилась ему довериться и пожалела об этом; но, может, всю эту локацию вообще создали чисто для того, чтобы подобным мне было легче доверять ему позже, когда ставки станут выше? Я хотела ему поверить — и мне было до тошноты страшно, словно бы я предам сейчас свою родную планету и родную страну, которые станут после этого картонными декорациями. Я очень хорошо понимала, почему первых христиан убивали: потому что эта метаморфоза личности правда жуткая, хоть и завораживает. Может, всё-таки реален обычный земной мир, а такие вот повёрнутые на несуществующей вечной жизни, не признающие полумер, как раз и разрушат его ради мечты?
Да и вообще, если посмотреть на то, что творится у меня дома, вряд ли Щука действительно знает, как лучше, даже я сделала бы разумнее… или дело в том, что такие, как я, не хотят отдавать ему контроль и губят этим не только себя?
Ведь его же нигде нет, я не чувствую его даже в храмах, всюду мертво и уныло, одно насилие и безысходность, ничего не свято: может, это из-за гордых самостоятельных умников вроде меня?
Я прошлась туда-сюда, поворачивая в сознании память о геноциде рохинджа в Мьянме, руандийских тутси и ещё десятки примеров: не окажется ли так, что я в своём стремлении к истине, в желании остановить маятник насилия подставлю конкретно мою родную страну, лишив её когтей и зубов?
— Я боюсь, что ты раздавишь мою любимую матрёшку, — проскулила я. — Ведь это правда смерть для страны… то, чего ты хочешь! Для тебя-то социальные конструкты и надстройки типа государственности — игрушки; а мы в этом конструкторе живём!
— Я не ломаю игрушки своих детей, — сказал Катаракта. — Но я не люблю, когда одни мои дети убивают других из-за игрушек.
Я взялась за голову и немного пометалась туда-сюда по бескрайнему шахматному паркету.
— Ведь мы уже делали так в девяностые, — жалобно мяукнула я, — реально же укладывается, как по нотам… А я не хочу снова девяностых для своей страны, она этого не заслуживает!
— Делали вы не так и не затем, — тихо возразил Катаракта. — Не я угроза благополучия вашей страны, Дина; и вы не со мной торгуетесь, а с собой и своими детьми.
Я знала, что он прав. Я ведь вижу, что и моя страна, и вся моя планета семимильными шагами идут куда-то в бездну: не просто так в Чикагском университете есть проект «Часы Судного дня», где до полуночи ядерного катаклизма остались считаные минуты…
Но помимо разоружившейся ЮАР на Земле были ещё Хиросима и Нагасаки!
Ой, ладно, что-то много я на себя беру: в политике я никто, реальной власти у меня нет; а если уж меня занесёт, просто здравомыслящие люди вызовут санитаров. Жалко вот, Горбачёву не вызвали, когда он пускал под нож «Оку»…
Ну да я-то не Горбачёв… и надеюсь, что и не стану им… и в конце концов, если уж на то пошло, умные люди действуют дипломатическими методами, это дураки всё пехоту на фронт посылают и трясут пещерной дубиной…
— Я хочу тебе верить, — сказала я честно, слыша, как стучат мои зубы. — Можешь помочь мне? Знаешь, как у нас говорят: верую, господи, помоги моему неверию.
Я едва сдержалась, чтобы не засмеяться на этих словах в абсолютной истерике.
Катаракта шагнул ближе и пристально уставился на меня; я чуть не отшатнулась, потому что мне казалось, что он перенастраивает мою сущность одним своим присутствием. И вообще-то у меня было чувство, что я реально какой-то монстр: со мной лично, прости господи, разговаривают, тратят время, пообещали не предавать, попросили в ответ только о доверии, а я вытворяю чёрт знает что и упираюсь, притом что ясно чувствую, что люблю Щуку всем сердцем и просто без него умру. Я же правда люблю его, как отца, что со мной происходит?