— Пожалуйста, только не уходи снова, как тогда, — попросила я с отчаянием и закинула голову, чтобы сморгнуть слёзы. — Дай мне немножко времени, я обязательно поверю, я вообще-то хорошо умею проводить рефрейминг. Я вылеплю из себя то, что ты хочешь, но оглянуться-то назад человек может без того, чтобы превратиться в соляной столп?
Я помнила, что не может: «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад…»; и мне показалось, что Катаракта вздохнул в точности, как мои собственные родители, всегда досадовавшие на мою излишнюю зацикленность на религиозной литературе.
— Что тебя останавливает? — спросил он серьёзно. — Что ты боишься потерять, скажи?
— Сосредоточенность на себе, — ответила я с нервным смехом, вспомнив, как Страшила учил Августинчика. — Я боюсь потерять себя как человека: потому что человек не мыслит свою личность без груды симулякров, которыми себя окружает, хоть они и мусор. И ещё мне очень дорог этот мир, и я бы предпочла, чтобы людей, что бы они ни творили, не делили на пшеницу и на солому, которая годится только для печки. И не отсекали некоторым путь к спасению просто из-за того, что пришло время жатвы, а они не успели передумать.
Я и сама чувствовала нелепость моего аргумента: как будто бы, если лично я откажусь от веры, то смогу помешать Щуке провести эту жатву, когда ему вздумается; а ведь она уже близко, если то, что я думаю о Страшиле, правда. Ну хоть попытаюсь, я целеустремлённая… может, Щуке для окончательной победы над небытием нужна некая критическая масса праведных душ, как для ядерной бомбы, и чем меньше их будет, тем дольше протянет Земля. Мне показалось, что я реально уже схожу с ума: если на моей родной планете будет побольше убийц и педофилов, то тем лучше будет для неё, так, что ли? А я этому ещё и собираюсь способствовать?
Катаракта тяжело вздохнул, и я узнала его взгляд: точно так же он смотрел мимо Страшилы, когда тот в энный раз отказывался от распределения «из-за каких-то тряпок».
— Девочка, — произнёс он мне на ухо, — зачем ты цитируешь то, что не понимаешь, что было сказано давно и не для тебя? Если ты не хочешь делить людей на достойных спасения и нет, как их буду делить я? Или думаешь, что ты милосерднее меня? Ты же знаешь, что я дал вам всем свободу, но взять её нужно самому; и это никогда, никогда не поздно сделать.
Я уже уяснила, что лучше воспринимать то, что он говорит, в буквальном смысле, и всё равно уставилась на него.
— Вообще никогда?
Щука скупо усмехнулся, и мне показалось, что он сейчас скажет, как когда-то Страшиле: «Ляпнешь кому — пожалеешь».
Вот теперь я ему окончательно поверила, потому что он словно бы выправил своей фразой струну, которая фальшивила и не давала мне покоя; и после этого всё остальное утратило важность. И до меня вдруг впервые дошло, что даже если того же Корягу на Покрове сожгли, то это, наверное, не означает конца для его личности: я взглянула на Катаракту, желая удостовериться в верности своей догадки и опасаясь, что он сейчас пошлёт меня словами Аслана, что он рассказывает каждому только его историю, типа: «Антоний, себе внимай». Но он-то, блин, не сказочный магичащий Аслан, а я — слишком коллективное животное при всём моём индивидуализме; и история Коряги мне вообще не сдалась, мне просто важно понимать, что я реально не милосерднее, чем Щука, иначе это какой-то нонсенс… потому что получается, что я отправила Страшилу проповедовать, что никто не заслуживает огненной карты, что бы он ни совершил, а у остальных, включая магистра и осуждённого, на этот счёт другое мнение. Но ведь Щука же подарил эту милость тем, кто оказался готов её принять… кто осознал её возможность и осмелился озвучить это вслух…
Я видела ответ во взгляде Катаракты, и мой камертон подтверждал, что ошибки нет.
Да я же билась всю жизнь, чтобы сделать именно это правдой, окунаясь в сатьяграху, толстовство и трансгуманизм, и отчаянно хотела добавить в эту картину разумение, каким оно было описано, чтобы не чувствовать, что все усилия человечества напрасны; вот только до меня не доходило, что его нет нужды создавать искусственно. И не дошло бы, наверное: я всё равно не поверила бы в то, что такое возможно, и у меня сердце зашлось от благодарности к Щуке, что он не махнул рукой на меня и на мою патологическую неспособность верить, а дал мне то, чего я так хотела.