Я вдруг вспомнила, как убеждала моего бойца ещё в лодке, что он свободен, что ему достаточно просто осознать это; как всегда, врач не может исцелиться сам, и Страшила ещё называл меня воплощённой свободой, ха-ха. Чего я мудрствую и сомневаюсь, я же чувствую, что Щука именно что даёт мне свободу и выбор, хотя уж давно мог бы плюнуть или там взять и продавить, что ему нужно!
— Я тебе верю, — сказала я решительно, — и никогда по собственной воле от этого не откажусь. Спасибо тебе за то, что ты именно такой; вот честно не понимаю, как ты ещё не рехнулся со всеми нами. Это правда кошмар какой-то, прости.
Я искренне надеялась, что не все, с кем общается Катаракта, такие умники, как я, которые учат его милосердию и заодно популярно растолковывают, что лучше бы не клясться, а то получается лицемерие.
Катаракта смотрел на меня с улыбкой, и я растерянно моргнула, поняв, что действительно ему верю, что это не просто слова: это было как робкий свет внутри моей души, вполне реальный, хотя его и нельзя было потрогать. По-моему, глаза у меня сделались как два блюдца: я узнала этот свет, именно его я чувствовала, когда вернулась во второй раз с Покрова, и тогда он был яркий, так что словно бы просвечивал меня насквозь; но тогда им со мной поделился Щука, а это был мой собственный. Этот свет показался мне новорождённым ребёнком моей души, которую я никогда не считала способной на что-то подобное; и я сама ошалела от того, насколько мне вдруг стало наплевать на то, что может сделаться с моей смертной оболочкой.
— Охренеть, — произнесла я вслух, почти не осознавая, что именно говорю. — Слушай, я тебя обожаю… это правда чудо…
Физрук когда-то заставлял нас падать с гимнастического бревна во дворе спиной вперёд на сцепленные руки одноклассников, укрепляя таким образом доверие между членами коллектива; я и тогда, и сейчас считала это безумием, но при этом мне на всю жизнь врезалось в память, какие у них были тёплые руки: я ещё удивлялась, как отчётливо почувствовала это даже сквозь ветровку. Я вспомнила об этом, потому что сами ощущения от того тепла и от этого света были созвучны; и я поверить не могла, что Щука позволил мне носить теперь это чувство всегда с собой.
Я во все глаза уставилась на него, совершенно ошалев; мне представилось, что он словно бы акушер, который помогает родиться такому вот нежному комочку света, и меня тут же замутило при мысли, что я сейчас возьму и случайно оскорблю Щуку своими неуёмными метафоричными сравнениями. Но он просто смотрел на меня с мягкой усмешкой, и мне стало до слёз совестно, что он столько со мной промучился лишь ради того, чтобы я начала ему доверять. Вот что это за атас?! Да я на его месте уже давно плюнула бы и пошла спать под липами, слушая соловьёв!
Господи, да какие липы, можно подумать, у него других дел нет, чем возиться со всякими недоверчивыми умниками, которым надо доказывать собственное существование и добрые намерения! Понятно, что он наверняка мыслит и существует по типу ризомы, не со мной одной сейчас общается; и возможно, не может быть дела важнее, чем создать в человеческой душе такой вот свет; и всё равно!
— Прости меня, пожалуйста, — мяукнула я жалобно, чуть не плача. — Мне правда очень стыдно.
И ведь Катаракта ещё при нашем первом разговоре с неподдельным интересом спрашивал, что меня останавливает от того, чтобы ему довериться: вот сама бы знала! И, между прочим, прямо говорил, что готов сделать так, чтобы это не затронуло мою треклятую гордость, давно б её сломать уже об колено!
— Об колено не надо, — произнёс Катаракта с усмешкой. — Так и саму душу сломать можно… а её не для того создавали. Не нужно… есть оскорбления, как эклеры, ради самих оскорблений. Это всё лечится только искренней любовью из глубины души. Ясно?
— Ясно, — послушно признала я, поняв, что он сказал так прямо, чтобы я сгоряча не наломала дров; вообще-то я и сама интуитивно чувствовала, что это всё так и есть, но после консультации от производителя мне стало намного спокойнее.
— И исполнять вслепую ничью волю тоже не надо, — продолжал Катаракта, и я поняла, что он комментирует мои более ранние сомнения. — Надо смотреть, и не только глазами. Я ведь не запрещаю любить свой земной дом и устраивать его по своему разумению: он для этого и дан. Я объясняю, как будет правильно; вы не согласны и хотите сделать лучше: хорошо.