— Да я понимаю, как правильно и что у нас точно не лучше, — отозвалась я жалобно. — Просто страшно: что возьмёшь и, всерьёз воплощая концепцию ненасилия, случайно погубишь свою страну, она мне реально очень дорога. В Индии, конечно, сработало… так к ним и гитлеровцы не дошли, а то б понастроили концлагерей, как в Европе. — Впрочем, мы вон без всякой концепции организовали ГУЛАГ. — Воплотишь вот так, а потом твоих соотечественников сожгут, как крестоносцы каких-нибудь катаров.
Ну, наверное, сейчас-то уже не сожгут, времена не те… хотя те же игиловцы жгут на раз-два… и ненасилием-то их вряд ли остановишь… Я вдруг вспомнила эссе «Войны в Заливе не было» Бодрийяра: ведь уникальность товарищей из ИГИЛ в том, что они сами стилизуют действительность, смешивая для своих целей реальные события с медиакартинкой, так что не разберёшься, где правда. Я представила, что будет, если ИГИЛ исчезнет из повестки российских СМИ хотя бы на пару недель: о нём же все забудут… и лучше не думать, кем его заменят на этом барабане извращённого «Поля чудес»…
— Ладно, ты прав, — признала я, — над этим в любом случае нужно как следует поразмыслить, с бухты-барахты ничего предпринимать нельзя. Может, и вообще не буду соваться в политику, и без этого дел невпроворот.
Впрочем, наверное, смешно рассказывать ему о моих планах. Да и разве не сказано: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы»; эту фразу можно прямо в воинский устав записывать.
У Катаракты как-то странно дёрнулись губы.
— Похоже, ты знаешь эти тексты лучше меня самого, — заметил он с юмором.
— Применять умею плохо, но знаю, — заверила я. — Жалко вот, с вашими законниками не пообщалась, то-то бы они взвыли. Да я понимаю, что эти тексты — всего лишь средство, переписаны по сто раз и так-то жутко устарели… просто, видишь, давно с тобой не общалась и уже забыла, какой ты на самом деле, вот и леплю от волнения, что застряло в памяти.
Катаракта склонил голову набок, глядя на меня со странным теплом; и от этого взгляда я вспомнила ощущение, когда хочешь сделать что-то не только для собственного удовольствия, но и чтобы порадовать родителей. В своё время я наизнанку выворачивалась, чтобы заслужить их похвалу и любовь, пока не поняла, что лучше учиться хвалить себя самой, а родители меня уже любят, просто не совсем так, как я того хочу. Всегда опасалась попасть в какую-нибудь секту из-за дефицита безусловной любви и доверия в моей жизни; ну да это-то не секта, и всё равно надо бы себя тормозить, чтобы не перегореть. Вот воистину ничем, никакими угрозами и посулами нельзя привязать и мотивировать меня лучше, чем лаской; да это и по науке так… Я невольно вспомнила, как Страшила говорил мне, что концепция ненасилия — это просто психологическая техника, чтобы заставить противника самому прекратить нападение; ну если это и техника, то чудовищно эффективная — по крайней мере, в моём отношении. А вообще-то вон она, техника, светится в моей душе; с ума сойти, никогда бы не подумала, что такое возможно.
— Так он ведь не виноват! — взвыла я, увидев тень в глазах Щуки; блин, и не подумать ни о чём, чтоб случайно кого-то не заложить. — У вас же там бардак, вы нормально ничего не объясняете, откуда ему было знать! И я, в конце концов, сама виновата, надо было лучше учиться, чтобы аргументированно возразить!
Катаракта смотрел на меня с иронией, всё так же склонив голову набок, и мне наконец пришло на ум, что, наверное, если что-то очевидно мне, то уж он-то точно в курсе этого; и мне совсем необязательно о чём-то при нём думать, чтобы он это знал; и, кажется, я его сейчас снова учу милосердию. Ну, извините, такой у меня культурный бэкграунд, что от власти хрен дождёшься милосердия, в том числе от небесной: у нас вон и молитвы все заточены, считай, на то, чтобы бог смилостивился или кто-то наверху его об этом умолил, а он типа сидит на троне суровый и грозный и подсчитывает, от кого больше принял челобитных.
— Звучит интересно, — одобрил Катаракта, — надо попробовать.
— Не надо, — искренне попросила я на всякий случай, хоть и видела, что он шутит; и от того, что он шутил, я бы полюбила его ещё больше, если б это было возможно. — Я тебя обожаю.