Катаракта тяжело вздохнул.
— Ладно, — произнёс он и шагнул ближе, внимательно глядя на меня. — Пусть будет так. Скажи мне, девочка, почему тебе неприятно бить других людей?
Я немного поморгала, не понимая, к чему он клонит.
— Потому что я физически чувствую, что им больно, — осторожно ответила я, с досадой вспомнив, как сгоряча ударила Лёвушку; у меня, наверное, не было другого пути заставить его замолчать и не оскорблять Страшилу, и всё равно; да и самого Страшилу, несмотря на все его суицидальные выкрутасы, я не могла заставить себя ударить по-настоящему. — Из-за… зеркальных нейронов вроде как, хотя это не точно.
— А теперь представь, — произнёс Катаракта мне на ухо, — что тебе в каждый момент времени доступно всё, что происходит в каждой человеческой душе, с каждым разумным существом, ты не можешь от этого закрыться; и все эти существа близки тебе как дети. Поэтому когда ты кого-то бьёшь — считай, что ты бьёшь меня; и если кого-то убиваешь — то убиваешь лично меня. Думаешь, вы распяли меня один раз — и всё? Я с вами делю каждую смерть и всю боль, на которую вы мне жалуетесь, а вы её ещё и умножаете; вы меня в лице своего ближнего распинаете раз за разом и сами же от этого страдаете; и всё равно изыскиваете предлоги, чтобы обойти то, что сказано чётко и внятно. Это и есть истинное богохульство, девочка: что вы в другом человеке и в самих себе не видите меня.
Я смотрела на Катаракту, не в силах произнести ни слова; у меня было чувство, что из меня вынули какой-то стержень, и теперь я распадаюсь на части. Мне казалось, что я снова сделалась пустой оболочкой, фальшивой имитацией человека, и я вспомнила это ощущение: в первый раз меня из него вывела Лада, пообещав, что я смогу своей жертвой спасти Катаракту, а теперь я видела, что его нельзя спасти, вообще никак… ну разве что устроить ядерную войну… да может, и стоит это сделать…
— Ну уж так-то не надо, — с усмешкой сказал Щука, и меня затрясло, как в конвульсиях, от ужаса, что он ещё и шутит… и так спокойно со мной говорил и смеялся… а я ему растолковывала, что следует быть милосерднее и не воспринимать живых людей, как солому для печки… — И так не надо, — он удержал меня за плечи, потому что я хотела упасть перед ним на колени и начать вымаливать прощение за свою дурость. — Прощаю, — прибавил Щука мягко, потому что я взглядом умоляла его простить меня вообще за всё, чем я задела его в течение своей жизни, вольно или невольно; он легко погладил меня по голове, но лучше мне почему-то не стало. — Сказал же, что тебе рано, сломаешься. Забрать у тебя это знание?
Я закрыла глаза, думая, могу ли что-то изменить и исправить, зная именно это, мы же правда не ведаем, что творим; и меня мутило от понимания того, что если бы это было возможно, наверное, Катаракта через кого-нибудь это бы уже озвучил. А может, он и озвучил, просто это прошло незамеченным в нашем водопаде информации… ведь для человека смерть одного — трагедия, а смерть миллионов — статистика, которую даже и не осознать толком, если ты сам это не проживаешь.
И возможно, к лучшему, что это неизвестно, потому что я подозревала, что ряд собратьев моих по таксону изыщет странное удовольствие в том, чтобы оскорблять, убивать и насиловать не просто ближнего своего, а конкретно Создателя в его лице. Может, до кого-то уже и дошло, потому что вообще-то это логичный вывод из самого факта существования всеведущего Отца нашего небесного…
Я задохнулась от ужаса, осознав истинный смысл слов: «так как вы сделали это одному из братьев моих меньших, то сделали мне»… вроде бы и очевидно, но никогда, никогда я бы не додумалась до такого кошмара… хотя вообще-то на Руси есть тень понимания этого смысла: взять хоть есенинское «Шёл Господь пытать людей в любови, выходил он нищим на кулижку»…
Вот теперь я поняла, почему Катаракта так спокойно общался с Корягой и встал прямо напротив него, чтобы тот его видел. Я вдруг вспомнила психопатку Ладу; хоть Щука и сказал, что не может закрыться, что-то мне подсказывало, что он всё же способен это сделать, если пожелает, и я даже знала, как… только не могла решить, хотела бы я такого радикального варианта. Мне было до судорог больно за него, но и собратьев моих по таксону тоже было жаль… хотя вообще-то мы ещё и не такое заслужили, если разобраться… и всё равно…
— Не бойся, — произнёс Катаракта серьёзно. — Я взял на себя этот крест сознательно: это цена, которой я выкупил всех вас у смерти. Я своих детей не предаю.