«Не предаю»… я не понимала, как он ещё не перегорел и не двинулся… да и если уж на то пошло, на его месте я давно бы уже сдала таких детей в детдом, начиная с меня самой, и даже алименты государству отправляла бы автоплатежом, чтобы не вспоминать об этом кошмаре лишний раз.
«Так не должно быть, — безмолвно взмолилась я к нему; у меня словно бы пропал голос, и мне не удавалось произнести вслух ни слова. — Ведь это же чудовищно… это несправедливо… если мир такой — то он правда соткан из тьмы!»
— Справедливости вообще нет на свете, девочка, — тихо сказал Катаракта. — И радуйся, что это так: ты не знаешь, каким был бы истинно справедливый мир, которого вы жаждете, молясь об отмщении и воздаянии, и кто способен вам его дать. Но тьма не властна над тем, кто победил её в себе: и тот, кто действительно ищет света, получает его.
Я вдруг осознала, что в последнее своё посещение Покрова видела то, что ещё не случилось; у меня в голове возник образ события, нанизанного, подобно хрустальной бусине, на нить времени, причём мне представилось, что Щука сознательно отодвигает эту бусину подальше; я по внешнему виду нити поняла, что она тянется, как спандекс. Я попыталась совместить в уме событие, уже зашитое в будущем, и то, что на человека не действует предопределение, но до меня тут же дошло, что это, наверно, как в шахматах: ясно, что однажды партия кончится, однако только ты сам решаешь, какие ходы сделаешь; а в жизни-то выбор у тебя не в пример обширнее, чем даже у ферзя… чем даже у игрока… Да и к тому же можно перевернуть доску… и на месте Щуки я бы не мешала нам, дуракам, её переворачивать…
При одной мысли, что для него по-прежнему продолжается весь этот атас, бледную тень которого я видела в том подвале, у меня закаменела диафрагма; я вообще почти перестала чувствовать своё тело, во всём мире словно бы остались только пальцы Щуки, сомкнутые на моём предплечье, они как будто не давали моей сущности распасться на атомы… а может, это и впрямь было так.
— Дина, — мягко сказал Щука, — ведь тебе, напротив, намеренно выставили фильтр, когда показывали это. Неужто ты думаешь, что жизнь ограничивается лишь страданием? Или что оно является самоцелью? Я знаю, чего добиваюсь, и знаю, что добьюсь этого; и когда это случится, ты поймёшь, что плата, что сейчас кажется тебе непомерной, воистину невелика.
Я вдруг подумала, что если человечество реально осознает то, что Щука только что озвучил, часть людей, особенно с предрасположенностью к параноидальному расстройству, может просто свихнуться; а часть — тупо возненавидеть Катаракту за что-то типа нарушения личного пространства, от чего бы он их там ни выкупал; и у меня возникло чувство, что я как будто бы предвижу то, что случится в будущем. Да возможно, я и сама не так давно из гордости предпочла бы, чтобы меня не спасали от смерти; это сейчас мне почему-то наплевать, при всей моей склонности к защите частной жизни… может, потому что я, как ни странно, вижу в Щуке себя…
«Я могу хоть что-то для тебя сделать?» — умоляюще спросила я его глазами.
— Слушать, что я говорю, — ответил он с укоризной. — Забрать?
Я поколебалась пару секунд и затрясла головой. У меня было чувство, что я больше вообще никогда не смогу даже улыбнуться, не то что заговорить, если останусь с этим знанием в памяти, но при этом мне казалось, что меня попросили просто часок пободрствовать у проклятого Гефсиманского сада, а я хочу позволить себе уснуть; и хоть я и не могу ничего сделать, это точно будет предательство.
— Маленькая, — произнёс Катаракта с глубокой нежностью, наклонившись ко мне, — я ни от кого не требую больше, чем он может. А это знание тебе пока не по силам, оно тебя раздавит, и ты не сделаешь то, что могла бы по моему замыслу. Подумай: разве ты мне поможешь, просто отразив в себе мою боль? — Я представила какой-то извращённый маятник Ньютона, и меня передёрнуло. — Я тебе говорю, что сейчас будет лучше забыть. Согласна?
Я чувствовала, что он прав, и всё равно, кивая, не могла отделаться от ощущения, что делаю себе подлую поблажку из трусости.
Я моргнула; у меня в памяти осталось послевкусие чего-то жуткого, в тысячу раз более страшного, чем всё, что я могла представить; я помнила, что сама искренне хотела забыть подробности, и вообще-то мне было интересно, что там было такое, что даже я с моим правдоискательством решила от этого избавиться…