— В следующий раз не заберу, будешь с этим жить, — пригрозил Щука.
— Прости, пожалуйста, — смиренно попросила я.
Он тяжело вздохнул, и в его облике проступила какая-то невероятная усталость; я ужаснулась, подумав, сколько раз только сейчас извинялась, а потом упорно делала по-своему: как же он, должно быть, задолбался со всеми нами?
— Щука, — сказала я жалобно, — вот правда прости, сама не знаю, почему я именно такая. Вроде как и понимаю, и всё равно тянет свалить на себя тумбочку или полезть к окну. Не сердись на меня; пообещала бы, что больше не буду, но какой смысл тебе врать.
— Ну а кто тебя такой создал-то? — произнёс Катаракта мне на ухо с улыбкой в голосе. — Ты ведь моё дитя — как я на тебя могу сердиться?
— Намёк понят, — признала я, узнав свои собственные слова, обращённые к Страшиле; а потом задумалась, не будет ли моя просьба недопустимой дерзостью, однако рассудила, что за спрос денег не берут. — Слушай… я понимаю, что твой аватар — это иллюзия… но можно, я тебя обниму?
Я сама удивилась тому, какой он вроде бы реальный на ощупь и в то же время словно бы бесплотный. Наверное, если зациклиться на этой двойственности, от неё можно было бы сойти с ума, но я в порядке исключения предпочла выбросить из головы тупое индульгирование и поразилась, какие у него тёплые руки; и пластинки под тканью тоже тёплые, как будто нагреты солнцем… Да, всё-таки в моём представлении он на фронте и сражается со злом. Вот только зло — это смерть, небытие и забвение, а не что-то иное. Не просто так он в моём сознании принял облик Дага Хаммаршёльда: тоже клёвый был мужик.
И ведь я всегда помнила, какой он на самом деле; куда ж меня потянуло-то после прочтения Синодального перевода? И притом, пока я сравнивала человечество с безотцовщиной в детдоме и по-всякому оскорбляла Щуку, он перенёс меня на Покров — и ни разу не упрекнул ни единым словом, лишь расшатывал шаг за шагом моё упорное неверие и недоверие…
И от этого осознания мне вдруг стало так обжигающе больно, что даже слёзы навернулись. Вот что теперь делать, как это загладить? Он-то меня простил, потому что на дураков не обижаются, но мне-то как дышать с этим острогранным булыжником в памяти? Я ведь не могу простить саму себя за то, что говорила, именно потому что он такой…
— Забудь, девочка, — серьёзно сказал Катаракта. — Это всё в прошлом.
«Не могу забыть», — подумала я в отчаянии. Да и это какое-то читерство, если сделать вид, что ничего и не было. Я же всегда критиковала подобный рационалистский подход к покаянию! Берёшь, каешься и можешь опять с чистой совестью заполнять экселевскую книгу своей жизни разной дичью?
— Думаешь, я не вижу, насколько искренен человек в своём раскаянии? — тихо произнёс Катаракта. — Со мной нельзя пойти на сделку, Дина: я не торгую прощением. Твои слова уже истлели; не занимай ими ячейку памяти.
— Наши предки говорили, мол, кто старое помянет, тому глаз вон; а кто забудет — тому оба, — проворчала я, хлюпнув носом.
— Это они тебе сами сообщили? — спросил Катаракта с иронией; ну не исключено, конечно, что они такого и не говорили никогда, что это очередная выдумка Олежки… — Забудь, маленькая; учись прощать и себя, а не только других. Иначе вскоре не сможешь простить вообще никого. Ясно?
— Резонно, — признала я, подумав. — Приму к сведению. Щука, а то, что мы с тобой говорим, не значит, что я умерла?
Я до сих пор параллельно чувствовала своё тело на московской скамейке.
Катаракта покачал головой.
— Я говорю с тобой, ибо то было самое горячее желание твоей души, — сказал он. — Ты жаждала знать, и я дал тебе это; но и спрашивать с тебя буду иначе: именно потому что ты знаешь, а не просто веришь… Если сомневаешься, — прибавил он мягче, — я готов забрать у тебя до времени память о том, что происходило здесь.
— Ну нет, — я решительно затрясла головой, — не для того я шесть лет подряд срывала голос, чтобы, получив желаемое, откатить всё назад. Я так-то боюсь за себя ручаться, на словах мы все Львы Толстые, а на деле разбегаемся, даже если типа верим; но вот серьёзно, по доброй воле — никогда, я не предаю друзей! И на Покрове-то тебя замели, чисто потому что меня рядом не было, этот малахольный один убежал сдаваться, а то б я тех упырей как следует приложила инфразвуком, и плевать мне было бы на предопределение и на твою волю!