— На какие шиши? — с интересом спросил Страшила.
— Откопаем мою безмолвную копию и сбагрим её из-под полы. Изобретём что-нибудь. Будем петь и плясать за деньги.
— Ладно, шучу, у нас есть запасные меховухи, — сдался Страшила и улыбнулся. — Всего их четыре, по две на каждый матрац. Просто зимой бывает холодно, и приходится кутаться сразу в две. Хотя насчёт продажи меча хорошая мысль, нечего ему впустую в земле ржаветь. Поговорю с Цифрой на ужине.
— Вот, отлично. Выдели одну… меховуху, — мне понравилось это слово, — для занятий, и я буду счастлива.
Сдерживание: девятый день второго осеннего месяца
— Когда теряет равновесие твоё сознание усталое, — декламировала я мрачным шёпотом, — когда ступеньки этой лестницы уходят из-под ног, как палуба, когда плюёт на человечество твоё ночное одиночество — ты можешь размышлять о вечности…
Господи! сколько ж времени люди, оказывается, тратят на сон!
Как же не свихнулась бедная Кэролайн Мартин Клиффорда Симака? И ведь у меня ещё есть дневные перерывы, когда можно беседовать с живыми людьми. Будем надеяться, что с ума я всё-таки не сойду. Хотя было бы неплохо, если бы у меня, как и у неё, развилась телепатия. Великую-то математическую формулу я вряд ли изобрету, материал не тот. Не физик, не лирик, а не пойми что. Лучше всего я разбиралась, что иронично, в международном гуманитарном праве. Официально я не дослушала этот предмет до конца (поскольку меня кинуло непонятно куда первого октября, в разгар семестра), но к четвёртому курсу лекции в основном повторяют уже пройденное или хотя бы косвенно затронутое ранее.
Фанат гуманитарного права в облике боевого меча, орудия убийства, умереть не встать…
По ночному небу пронеслась тень. Птица или летучая мышь… а может, дракон или назгул. Звёзды, которые тень на миг заслонила собой (и как Страшила помнит, где какая?), в следующее мгновение словно бы загорелись ещё ярче. Я меланхолично отметила эту зрительную иллюзию; вот кто бы мне объяснил, как она рождается у людей, не говоря уже о мечах…
К утру меня обуяло странное веселье, и день начался с моего вопля шёпотом:
— Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов!
Страшила упорно не хотел разлеплять веки и что-то бормотал сквозь сон.
— Тебя удерживает демоница Бушьяста, — объявила я ему. — Её длинные костлявые руки не дают тебе подняться. Отринь её с презрением! Кипит наш разум возмущённый и смертный бой вести готов!
«Интернационал» я знала наизусть целиком, так что, пока Страшила протирал глаза, декламировала его шёпотом. Потом он молча лежал, заложив руки за голову, и слушал меня.
— Это песня, верно?
Вопрос был непраздным: некоторые строчки я не проговаривала, а пропевала шёпотом.
— Ага, — подтвердила я. — От неё веет историей. Я такие люблю.
— Можешь повторить самое начало?
Я повторила.
— То есть те, кто поёт эту песню, признают, что они рабы? — уточнил Страшила.
Я не сразу поняла, о чём он, а когда мысленно повторила начало ещё раз, страшно разозлилась.
— Вот такие, как ты, и критикуют, не зная истории! — закричала я шёпотом. — Кто бы говорил, а то, простите, монах! Слушай внимательно: довольно кровь сосать, вампиры, тюрьмой, налогом, нищетой! У вас — вся власть, все блага мира, а наше право — звук пустой! Понимаешь? Что тут, к чёрту, признавать, если людям жить было невозможно? Если ни прав, ни свобод, одни обязанности? Если ты приходишь к царю-батюшке просто пожаловаться и попросить разобраться, а тебя вместе с твоим ребёнком расстреливают?
«Можно подумать, потом стало особенно много прав и свобод, — заметила я себе ехидно. — Но, кстати, появилось право на бесплатную медицину и образование. И даже до сих пор осталось».
— А сейчас у вас… иначе?
По глазам Страшилы я поняла, что он не издевается, а спрашивает серьёзно.
— Ну уж точно стало лучше, чем раньше, — туманно ответила я. — Однако лозунг «Вся власть народу трудовому, а дармоедов всех долой» навсегда останется только лозунгом. Иди умывайся, ты меня навёл на грустные мысли.
Страшила ушёл, а я задумалась. Говоря о том времени, я всегда пыталась абстрагироваться от мировоззренческих стандартов. Грустно, конечно, когда осознаёшь глубину разрыва между идеями и реальностью. Та же пятая строфа «Интернационала» звучит совсем иначе, когда рассматриваешь её через призму Великой Отечественной войны. «Когда ж тираны нас заставят в бою геройски пасть за них»: поэтому-то в сорок четвёртом гимн и заменили. Не умаляя итогов и значения Великой Отечественной: ведь возможно же было сделать так, чтобы не случилось столько жертв и военных потерь в самые первые дни? Хотя из XXI-то века, когда точно знаешь, как всё случилось, легко рассуждать, что там надо было сделать…