Хотя надо признать, что я почему-то ухитрилась не заорать, призывая воинов-монахов к оружию, пока была наверху; может, из-за инерции мышления. Ладно, значит, это зона для роста, надо будет потренироваться противодействовать. Но в любом случае я уговаривала Страшилу сбежать не просто так, а чтобы трезво всё проанализировать, перехватить инициативу и восстановить справедливость. И если б Щуку вздумали арестовать на моих глазах, инерция мышления у меня точно бы не сработала, что бы он там кому ни командовал и вне зависимости от того, знала бы я тогда, кто он такой или нет. Мне на ум пришло, что я, наверно, хамлю, говоря, что наплевала бы в этом плане и на волю самого Щуки, которую вообще-то пообещала исполнять; ну а какой смысл врать, что я послушалась бы, он и так всё видит? А все беды как раз от того, что люди стоят и инертно смотрят на происходящий беспредел, успокаивая себя ложью, что кто-то выше разберётся, и ещё и полагают, что от страданий заведомо невиновного будет что-то хорошее: не будет, и никакой чудо-свет в душе меня в этом не разубедит. Это со своей жизнью я могу делать, что хочу, согласна любить врагов и подставлять вторую щёку, так и быть, уговорили; но никто меня не заставит спокойно смотреть, как кто-то другой подставляет вторую щёку.
Да и к тому же я ещё хочу замуж и детей; что мне, детей тоже не защищать? Покорно смотреть, подобно святой Софии, как их убивают? Да только она-то со своими тремя дочками и не жила никогда, это тупая персонификация добродетелей! И на месте Януша Корчака я бы не трепала языком, а попыталась убить хоть одного гитлеровца… вот однозначно… правда, возможно, он-то как раз выбрал разумнее, потому что своим поступком успокоил детей, а защитить их всех совершенно точно было нельзя…
Вот сейчас я ясно поняла, почему люди уходят в монастырь и вообще принимают обеты безбрачия. Но я не хочу выбирать между Щукой и семейным счастьем, это тоже ложная дихотомия!
— Маленькая, — произнёс Катаракта с неожиданным теплом, — разве я прошу тебя омертветь душой и не вмешиваться, не бороться с тем, что ты считаешь несправедливым? Или запрещаю тебе вступаться за других? Я говорю, что ты можешь делать всё это, не применяя силу; и способна придумать более разумное решение, если не будешь оставлять себе простой выход даже в мыслях.
— Раз на раз не приходится, — проворчала я. — Иногда ситуация не оставляет другого выхода, кроме насилия. Должен быть бронепоезд на запасном пути, и должна быть готовность запустить его, куда надо, в случае экстренного… мероприятия.
Щука смотрел на меня с нескрываемой насмешкой.
— А если потом окажется, что другой выход всё-таки был? — поинтересовался он.
— То мне будет стыдно за недостаток креативности, — пробурчала я. — Ладно, я поняла тебя… этакий челлендж… В конце концов, если я вдруг не додумаюсь сама, ты же мне подскажешь?
— Спросишь — подскажу, — усмехнулся Катаракта, — только ведь ты не спрашиваешь… и не слышишь, что тебе говорят…
Я вдруг вспомнила, как он сказал, что я из очень жестокого мира, и эта жестокость зашита в моём восприятии. А Щука-то действительно объяснил тогда всё прямо; просто я истолковала его слова по-своему… воистину сама придумала — сама обиделась… Но мир-то наш и вправду жестокий, и лучше пятьдесят первой статьи в нём на подобные случаи не придумано!
— Ты бы взял и представился, — проворчала я.
— Да? — иронично спросил Катаракта. — Считаешь, помогло бы?
— Нет, — мрачно признала я. — Стало бы только хуже… Щука, ведь это же беспредел, ты правда классный, почему мы не в курсе? ну да я это исправлю. На человека-то нельзя так клеветать, не то что на тебя!
Катаракта пристально взглянул на меня, и я вдруг вспомнила, что он ещё при нашем первом разговоре дал мне слово никому не открывать, что я с ним говорила, пока я сама не захочу обратного.
— Да ведь о тебе нельзя молчать! — удивилась я. — Поэтому-то у нас сейчас такой беспредел, что мы ищем тебя, как слепые котята, за переписанными по сто раз текстами, опасаясь осмысливать всё самостоятельно, чтобы не впасть в ересь. Вот и молимся сдуру смерти и не ценим разум и свободу. Спорим, прости господи, с какими согласными взрослыми людьми можно спать, и какие изображения допустимы!
— Кому я нужен, тот меня уже нашёл, — мягко возразил Катаракта. — Или найдёт. Для этого достаточно сказано и сделано; и камертон есть у каждого. Ты вправе попробовать, я с тебя воли не снимаю… как и с других; и потому говорю тебе: впустую потратишь жизнь. Кто превыше всего жаждет быть со мной — будет; и кто не исполняет того, что я заповедал, знает, что делает. Нельзя заставить пить живую воду насильно: когда её предлагают против воли, она теряет свойства.