— Да не знаем мы, что делаем, — жалобно мяукнула я. — Люди просто… не понимают, что лгут себе!
— Правда? — спросил Катаракта, пристально глядя на меня. — Когда ты оправдывала совершённое убийство гуманитарным правом, то не видела, что лжёшь самой себе?
Меня приморозило к месту; я беспомощно смотрела ему в глаза.
— Не в осуждение тебе, девочка, — прибавил Щука мягко, — ибо то не было живое существо, хоть и представлялось тебе таковым.
Я и ранее обдумывала эту ситуацию и склонялась к тому, что Страшила всё же был прав, но отказывалась в это поверить, считая, что делаю себе поблажку, дегуманизируя врага; а после слов Щуки у меня словно бы свалился камень с души.
— Ну а если б это был настоящий маньяк, надо было бы дать ему уйти и позволить убивать других? — проскулила я. — На то он и маньяк, что не будет слушать увещеваний!
— Ты самую смерть хотела водить на верёвке — и не выдумала бы, как остановить маньяка? — произнёс Катаракта с мягкой насмешкой. — Всякий, кто убивает ближнего своего, пусть и полагая свою жертву убийцей, служителем сатаны или смерти — знает, что делает и кому служит сам. Это ты и испытала там.
— Хорошо, что это было не по-настоящему, — отозвалась я шёпотом.
Я вспомнила свои метания и то, как жаждала избавиться от этой ноши, пытаясь даже молиться от отчаяния; и вдруг поняла, что сам тот трибунал был ответом на мою мольбу, что Щука мог освободить меня тогда же, если бы страх не помешал мне ответить ему и согласиться принять это освобождение.
Но тот первый трибунал-то, видно, и впрямь организовали вопреки воле Щуки, хоть и из лучших побуждений: так вот что он имел в виду, когда сетовал, что некоторых тянет искать плоды, которые пока не созрели! Ведь если б всё случилось хоть после референдума — я бы, наверное, решилась довериться Щуке…
И до меня наконец дошло, что я вовсе не случайно потеряла сознание, отключившись, как раз пока не успела наломать дров со своим рефреймингом. Потому магистр и не скрывал недовольства происходящим… но, блин, как так может-то быть, что его непосредственные подчинённые его же не слушаются и творят самоуправство?
— А ты полагаешь, им я оставляю меньше свободы воли, чем тебе? — с иронией спросил Щука.
Вообще-то да, бессознательно именно так я и полагала — оттого-то ранее и боялась довериться ему, не желая терять свою свободу: вспомнить стыдно… Да и Страшила меня убеждал, что мне весело принципиально поступать наперекор, потому что я человек, а у него вот мозги работают иначе. Только откуда ему знать-то, как работают мозги в целом у людей, если он знает как следует лишь одного человека — меня? Наверняка просто экстраполировал свои впечатления — может, даже с подачи Лады. Ничего необычного, глобальные выводы по скудным выборкам встречаются на каждом шагу; тест IQ вон тоже подогнан под белых американцев мужского пола, живших в начале прошлого века. Посмотреть на тихих скромных мусульманок из каких-нибудь далёких регионов, что у меня с ними общего-то? Впрочем, иногда мне тоже хочется напялить на себя паранджу, чтобы никто не лез в моё личное пространство…
И вдруг сердце у меня пропустило удар:
— А бармен?
Щука ничего не сказал вслух, но я увидела ответ в его глазах.
— Что мне теперь делать? — спросила я с отчаянием, запрокинув голову. — Я ведь не могу это исправить… я чувствую, что в равной степени виновата в его смерти, будто сама ломала ему шею. Что мне делать, скажи?
— Не повторяй этого никогда, — ответил Щука кратко. — Ни при каких обстоятельствах.
Мне стало не по себе от его пристального взгляда; я вдруг вспомнила, как Олежка учил меня, что, мол, убивать врагов можно и нужно, а иначе ты не заботишься о жизни и благополучии своих непосредственных ближних, которых тогда убьют. Ну с Олежки один спрос, а я-то точно знаю, как нужно поступать с врагами… но вообще-то я не представляла, при каких обстоятельствах реально могу совершить убийство: разве что правда непосредственно защищая кого-то близкого. А так ведь тоже нельзя… и я-то не могу сознательно творить дичь, полагаясь на милосердие Щуки, это какое-то лицемерие…